На крыльцо вели три ступеньки, и я, схватив брата за руку, прошипела ему на ухо:

– Ты же сказал, что позаботишься об этом!

Трэвис зашел за угол дома, вернулся с большим листом фанеры и положил его на ступеньки, так что получился пандус.

– Пойдет, – сказал Уэстон и начал штурмовать подъем. Наклон был слишком крутой, лист фанеры прогнулся в середине, но Уэстон справился, хоть это далось ему с трудом. У меня защемило сердце.

– Мама сейчас в магазине, закупает продукты для ужина, – сообщил Трэвис, придерживая дверь открытой. – А папа, наверное, в сарае.

Любимый дом вдруг показался мне маленьким и тесным. Интерьер представлял собой минное поле из предметов мебели, стоявших слишком близко друг к другу, все коридоры были слишком узкими. Мне хотелось показать Уэстону поля, но я совершенно забыла про ступеньку между кухней и задней дверью. Уэстон легко преодолел это препятствие и подъехал к краю поля. Солнце опускалось за горизонт, золотя влажные, тонкие кукурузные стебли.

Уэстон молча наблюдал за игрой света.

– Извини, – сказала я. – Я плохо всё спланировала, и получилось так…

– Идеально, – тихо проговорил Уэстон. – Всё просто идеально.

Глава двадцать пятая

Колдуэллы разместили меня в комнатке на первом этаже. По сути, это была не гостевая комната – я спал не на кровати, а на диване. Зато рядом с комнаткой имелась отдельная ванная, и при должной сноровке я мог протиснуть свое инвалидное кресло в дверь.

Отем очень смущалась из-за плохих, как она считала, жилищных условий, и очень расстраивалась, потому что дороги вокруг фермы развезло и проехать по ним было непросто. Я редко выбирался дальше крыльца, но не переживал по этому поводу. Лужи на дорогах и диван в комнате меня нисколько не огорчали, мне просто нравилось быть рядом с Отем, жить в доме, где она выросла, познакомиться с людьми, которых она любила, – всё это я расценивал как привилегию.

Генри Колдуэллу было пятьдесят восемь лет, но он выглядел старше своего возраста. Пережитый недавно сердечный приступ высосал из отца Отем много сил и здоровья. Генри был очень умен, с ним было интересно беседовать, и я видел, что Отем унаследовала от него свое чувствительное сердце. Линетт Колдуэлл чем-то напоминала мне сержанта-инструктора Денроя из тренировочного лагеря, правда, мать Отем была не так вспыльчива и не сыпала отборными ругательствами каждую минуту. Солнце заходило и вставало исключительно с ее позволения. Она была не так сердечна, как Генри, но любовь к своей семье сквозила во всём, что она делала.

Трэвис оказался веселым, смешливым малым. Он выглядел полностью довольным жизнью, и, по-моему, ничто не могло надолго лишить его душевного равновесия.

Он напоминал мне Коннора.