– Может быть, – сказал он неуверенно, – с нашей гибелью погиб бы и он… Нет, все равно! То когда-то погиб бы, а то сейчас. Да какая разница! Лишь бы ты была жива.

Ольха дернулась в его руках:

– Он лучше нас знает, можно ли ему помочь. И, если еще можно, он это сделает.

Он чувствовал ее тепло. Как давно он держал ее вот так в руках, чувствуя кончиками пальцев жилки в ее хрупком теле! И как давно она не смотрела ему в лицо без ярости и негодования!

Ольха ощутила себя в тепле и безопасности, будто снова стала маленькой, помещалась в огромных ладонях своего отца, прижималась к необъятной груди, внутри которой медленно бухало огромное сердце.

– Не надо, – прошептала она, – не надо…

Она не знала, к кому обращалась, к нему или к себе, но звук собственного голоса отрезвил, заставил вернуться в злой недобрый мир, где при холодном свете зари была бестолковая суета, истошный женский крик, возня, сопение, злые окрики.

Трупы спешно вытаскивали, девки замывали кровь и слюни, народу набилось столько, что явился Рудый, погнал половину чинить ворота и расчищать ров. На Ингвара, обнимающего за плечи Ольху, лишь покосился, но промолчал.

Ингвар отвел Ольху обратно в комнату. Голос его стал хриплый, виноватый, только что не вилял хвостом:

– Ты прости… Твои люди первыми обнаружили беду. И первыми бросились на их мечи.

– Бедный Явор, – прошептала она. – Корчага… Окунь…

– Они воины, – напомнил он с суровой нежностью. – Мы все знаем, смерть когда-то придет. Главное – умереть по-мужски. Мы по ним свершим богатую тризну и большую краду. Их души возрадуются!

В коридоре шаркали веником, влажно шлепала мокрая тряпка.

Гридни уносили топоры, побитые щиты, обломки доспехов. Ольха уловила запах лечебных трав: волхвы-лекари занялись ранеными.

С утра разбирали что да как, изловили еще троих, кто был в заговоре, повесили на стене, а к обеду сошлись к Ингвару. Тот проглотил мясо, как волк, что ест в запас, глаза были отсутствующие. Выпил квасу, со злостью швырнул кубком в гридня, что поленился принести из холодного подвала.

– Но почему? – спросил он, ни к кому не обращаясь. – Почему? Зачем пошел на такой риск? Зачем вообще раскрылся?

Отпихнул стол, раздраженно заметался по палате.

Асмунд, Рудый, Ольха, пятеро из старшей дружины русов, а также трое древлян сидели за накрытым столом. Яства были сытные, но скудные: Ольха берегла на случай долгой осады. Асмунд был вдвое толще от повязок, через которые при резких движениях выступала кровь, голова тоже перевязана, но когда ел, было видно, как выздоравливает прямо на глазах.

Рудый велел принести греческое вино, тянул из кубка неспешно, прислушивался к ощущениям, хмыкал, загибал губу.