И даже Ингвар вспомнил, что, еще когда он ребенком заползал к нему на колени, о том шел слух как о самом искусном бойце среди русов и всех племен, с которыми приходилось сталкиваться.

Да, Рудый не знал поражений, даже когда в одиночку дрался против дюжины. Но когда враги выбьют ворота, подумал Ингвар горько, или сломают стену, то на каждого защитника придется больше, чем по дюжине мечей и топоров! И мало кто из них хоть вполовину так силен, как этот нестареющий лев…

Уже распухшее от крови солнце клонилось к земле, заливая небо и землю багровым светом, уже темно-красные облака недвижимо застыли в небе, готовые переждать ночь, уже птицы заспешили в гнезда, когда со стен понесся крик:

Ингвар похолодел, душа обреченно сложила крылья.

Внутри все оборвалось, он почувствовал тянущую пустоту. И впервые в жизни ощутил, как пахнул ледяной ветерок от широких крыльев демона смерти. Посмотрел на Рудого. Тот невесело улыбнулся, взял в обе руки по мечу:

– Пора испить смертную чашу!..

– Если бы не сегодня, – простонал Ингвар с мукой.

Рудый понимающе оскалил зубы:

– Это всегда бывает рано. Но это путь мужчин.

Он побежал наверх.

Сходни качались и скрипели под его ногами. От ворот им помахал Асмунд, он обедал поблизости в сторожевой будке. С ним было десятка два ратников, все под стать воеводе: плечистые, кряжистые, могучие, как медведи, в ратных доспехах похожие на железные башни.

Ольха взобралась по мосткам. Слева от нее стоял Рудый, справа – Ингвар. Это Рудый вроде невзначай встал так, чтобы она оказалась защищена с обеих сторон.

Она зябко передернула плечами, когда внизу от леса двинулась нестройная, но огромная толпа. На этот раз лестниц было втрое больше, многие несли связки хвороста, хотя ров был заполнен уже в трех местах.

Топоры блестели у каждого, многие чужаки были с длинными копьями, а лучников с ними шло впятеро больше.

Ольха ловила на себе взгляд Ингвара, странный и мучительный. Он даже дважды раскрывал рот, и Ольха едва не подтолкнула нетерпеливо. Ей очень хотелось услышать, что может сказать, кроме приказов, как защищать стены. И кровь бросалась к щекам, а ноги становились слабыми.

Проревели боевые трубы. С яростными криками нестройная толпа бросилась на приступ. Стрелки накладывали на тетивы стрелы с горящей паклей.

– Последний бой, – прорычал Ингвар. – Он трудный самый…

Опять оглянулся на Ольху, помялся. Вдруг в его взгляде появилась отчаянная решимость. Он сказал хрипло:

– Ольха… Возможно, сейчас умрем… Или я умру…

– Я умру тоже, – ответила она.

Она вложила свой смысл, но он понял по-своему:

– Я умру раньше. Потому что буду… своим сердцем… душу положу, но…

Он переступал с ноги на ногу, подбирая слова. Это было мучительно трудно, будто поднял Киев и нес, тяжело ступая по зыбкой земле.