– Я сказала, – бросила она коротко.

Она лежала в темноте без сна. Кровь стучала в висках, в груди словно лежала раскаленная глыба железа. От боли на глаза наворачивались слезы. Наконец они прорвали запруду, хлынули по щекам. Молча вытирала, тихонько всхлипывала, все время прислушивалась, чтобы не услышала сенная девка.

Теперь, когда она считалась невестой, стражи уже не оттаптывали ей пятки, зато Ингвар приставил к ней сенных девок в услужение. Может быть, не Ингвар, а Зверята, но эти настырные девки следили за каждым ее словом, жестом, взмахом ресниц. Следили пуще прежних гридней.

По крайней мере, одна спит за ее дверью, и нельзя выйти, чтобы не толкнуть ее дверью.

Завтра на рассвете она покинет эту крепость. Это решено. Слово не воробей, вылетит – лети следом. Не дала слово – крепись, а дала – следуй ему твердо. На том стоит княжеская честь.

Зачем, спросила себя сквозь слезы. Зачем сказала такое? Лучше бы смолчать, а то и просто подойти и обнять его за шею, положить голову ему на грудь…

И с ужасом понимала, что так никогда не сделает. Это простолюдины следуют своим желаниям, а людей благородных ведет рука богов.

Потому у человека благородного рука не поднимается обидеть невинного или украсть, язык не повернется солгать или сказать гнусность, сам он не может сделать многое из того, что волен простолюдин или просто скот.

Потому она, Ольха Древлянская, поступит так, как велит ее происхождение от древних богов. Она сядет на коня и уедет, ни разу не обернувшись. И как бы ни болело ее сердце, как бы ни жаждала остаться, быть при этом человеке… все же уедет с гордо поднятой головой, достойно и красиво.

Пол трещал под сапогами Ингвара, а стены сужались.

Или это комната сужалась. Он все время натыкался на равнодушные бревна, едва не бился головой. Наконец, видя, что вот-вот будет бросаться на них или полезет по выступам стены к потолку, он усадил себя за стол, ухватил дрожащими руками кувшин с греческим вином, поднес горлышко к пересохшим губам. В горле едва не зашипело, только сейчас ощутил, насколько все в нем пересохло и измучилось.

Это все древлянка. Ничто не помогает. Остается только выпить и колдовское зелье. Пальцы сами нащупали баклажку. Это стало так привычно – щупать ее, искать в ней успокоение.

Он ощутил, что поднимается на ноги. «Что я делаю? – промелькнула сумрачная мысль. – Если войду к ней ночью, она встретит такой ненавистью, что сгорю в ее пламени. Да, я уже стал такой… загораемый.

Ах да, – сказал себе. – Я пойду проверю стражу на верхнем поверхе. Все-таки время неспокойное даже внутри крепости. Если мерзавцы отлучились, то сам лягу как пес возле ее дверей. На коврике… Ах, там нет коврика… Ладно, на тряпочке.

А не будет тряпочки, – сказал себе мрачно, – то и на голом полу будет хорошо».