Она продолжала гордо смотреть вперед, на луч света, озаряющий ее для публики, но я заметил слезы в ее глазах и стиснутую челюсть. Она держала правую ногу позади левой, когда кланялась под аплодисменты, но стоило черному занавесу начать опускаться, захромала.

В зале зажегся свет, и пока зрители продвигались к выходу, я бросился с цветами по небольшому проходу к сцене. Некоторое время мне пришлось ощупывать тяжелую ткань занавеса, чтобы найти прорезь и зайти внутрь.

За кулисами было темно, но тонкий отблеск света привел меня в маленький закуток, где перенервничавшие танцоры смеялись и получали поздравления от своего руководителя.

– Где Дарлин? – потребовал я.

На мгновение воцарилась тишина, и присутствующие обменялись взглядами. Ее засранец-партнер имел благородство выглядеть огорченным, но ничего не сказал.

– Наверное, в гримерке, – ответила ведущая танцовщица стервозным тоном. – Она типа… сама по себе.

Я вспомнил, как Дарлин рассказывала, что труппа не только не приняла ее с распростертыми объятиями, но и заставила чувствовать себя изгоем.

Я фыркнул от отвращения и повернул обратно. Нашел крохотную раздевалку.

Никого. Короткий коридор привел меня за сцену, где я услышал приглушенные всхлипывания и пошел на звук, осторожно пробираясь в полумраке.

Дарлин сидела на полу, прислонившись спиной к одной из передвижных декораций для шоу. Ее правая нога покоилась на мотке веревок, и даже в темноте я разглядел припухлость и синяки вокруг двух ее пальцев.

Она подняла залитое слезами лицо, рассматривая меня, костюм и цветы в моей руке. И лишь один короткий взгляд заставил меня почувствовать, – любые слова в мире не смогли бы этого передать, – насколько она ценит это.

Больше, чем я того заслуживаю. Потому что ее эмоции говорили сами за себя, они жили в ее движениях, глазах, прекрасном искреннем лице, которое ничего не могло утаить.

Она улыбнулась сквозь слезы и прошептала дрожащим голосом:

Я опустился на колени рядом с ней и осмотрел ступню, чтобы скрыть внезапный прилив эмоций, захлестнувший меня с головой. Они переполняли меня, и я не имел ни малейшего представления, что с ними делать.

Ей было больно. Этот неуклюжий сукин сын нанес ей травму. Я перенаправил все эмоции в гнев, с которым хотя бы знал как справляться.

Положив цветы на пол, я аккуратно устроил ее ногу у себя на коленях. Два пальца распухли, а синяки фиолетовыми пятнами расползались по всему внешнему краю стопы и двинулись выше.

– Это не моя специализация, но, похоже, нога сломана.

– Я тоже так думаю. Больно. Очень. – Она всхлипнула и покачала головой. – Это слишком для моего триумфального возвращения в танцы.

– Это временно, – яростно ответил я. – Вылечишь ногу и вернешься на сцену снова. Ты должна. Ты была лучшей частью этого шоу.