Мы поднялись на чердак и прошли к нужному подъезду.

Чтобы не ошибиться я загибал пальцы.

Я плохо считаю, но хорошо ориентируюсь.

Вскоре после избиения тарелок мы с Кисонькой получили отставку.

Бабуси сделали выбор в пользу другой пары.

Нас попросили не приходить и не звонить.

От помощи при переезде в новую квартиру отказались.

Я повторял подхваченное у сиротки слово.

Кисонька урезонивала меня.

Те богаче нас, они смогут больше дать малышке.

У нас дочь, а у тех никого.

Она подвижная, а он спортсмен. С ним ей веселее, чем с тобой. В смысле, со мной.

Да и звонков непонятных больше не будет.

Мы благородно отошли в сторону, но однажды, оказавшись неподалёку, не смогли удержаться, решили хотя бы посмотреть издалека.

Дом мы застали покинутым, ожидающим сноса.

Неведомая сила, та, что заставляет заглянуть в гроб, что подталкивает к краю вокзального перрона, повлекла нас внутрь покинутого дома.

Пробравшись через чердак, мы спустились на её этаж и вошли в квартиру.

Мы чувствовали, что можем сказать друг другу что-то душераздирающее, и воздерживались от слов.

Мы разглядывали знакомые помещения, лишённые обстановки.

Полированную «стенку» вывезли, телевизор вывезли, пианино оставили.

Мерцающий музыкальный инструмент стоял наискось у стены.

Двигали, двигали и решили бросить.

Зато автомобильной дверцы, защищающей от излучения энергетического разлома, не обнаружилось. Ржавую дверцу увезли, а пианино оставили.

Пианино тоже увезли, это я соврал, не знаю зачем.

На полу в комнате сиротки зияла угольная клякса кострища.

Среди головешек угадывались детали кроватки.

Энергетический разлом дал о себе знать.

Или бомжи переночевали.

Решил на месте свериться с телефоном.

Дом сиротки построен вдоль улицы, бывшей некогда частью Старой Калужской дороги, по которой император французов дошёл от Москвы до нашей деревни и дальше до самого Парижа.

На стенах виднелись тёмные точки.

Привлечённые влажностью, они наползли в квартиру.

По углам валялась одежда.

Бабки твердили, что добрые люди дарят им слишком много одежды.

Сандалия, листок клетчатой бумаги, пакеты.

Спустя годы сиротка не найдёт и меня не вспомнит.

То самое, подаренное мною в бытность Дедом Морозом.

Шуршание полиэтиленовой упаковки смутило. Будто окружающая тишина вот-вот сменится симфоническим концертом и любой шорох неуместен.

Я сунул находку в карман.

Какое-то неприятное постыдное чувство торжества было во мне.

Меня отсюда выставили, а я вот пришёл сам и никто теперь мне не указ. Расхаживаю барином.

– Можешь помочь? – спросила Кисонька.

– Плинтус можешь оторвать?

– Ты хочешь разрушить дом раньше Собянина? – пошутил я.