Потому лишь смотрел на Рехона, методично наносящего удары в область живота. И Васильича, обескураженно глядящего не на сына — на меня. И нечто мерзкое, темное, разливалось в мое чреве.

А ведь леший говорил. Проклятый остается проклятым. Скугга не просто так раздает свои черные метки. Она видит человека насквозь. Накладывает епитимью твердой рукой. Но для некоторых возможно прощение, как в случае с Лео, а на ком-то всегда будет висеть клеймо. Жаль, что теперь ничего уже не вернуть.

— Что⁈ — заревел раненым волком Рехон, оказываясь на земле.

Ну вот, еще и новую дорогую одежду испачкал. Не знаю, отстирается теперь трава или нет. Я подошел к разбитому на осколки соседу. Живому и здоровому, но окончательно раздавленному произошедшим.

— Печать на крови, — объяснил я лежащему кощею. — Ты, видимо, так торопился убить своего отца, что не заметил ее. Я не большой специалист, делал печать на основе Мышеловки. Но вроде получилось, как рука?

Рехон раздраженно поглядел на выпавший нож. А потом медленно поднялся на ноги. Я чувствовал хист, который бурлит в нем, готовясь выплеснуться. И ощущал себя крохотным созданием, попавшим в эпицентр стихии.

— Ты не можешь причинить мне вред. Вспомни договор.

— Не могу, — признал мою правоту Рехон. — Вот только это ничего не решит. Рано или поздно, я доберусь до него. И до всего, что ему дорого. Я убью сначала его женщину, друзей, а потом и его самого.

— Но почему⁈ Ведь он единственный близкий, кто у тебя остался?

— Близкий⁈ — казалось, сам вопрос невероятно возмутил Рехона. — Из-за него меня изгнали из Фекоя. Потому что я такой же, как и он, правец. А непохожих на тебя не любят. Лишь один человек вступился, моя мать. Она могла не уходить, но не бросила своего сына. Молодая, красивая, крепкая, она ушла вместе со мной. И когда мы встретили Отверженного, легла с ним, чтобы я жил.

Ноздри Рехона широко раздувались от гнева, глаза блестели от слез, а щеки горели лихорадочным румянцем. Именно в этот момент я понял, что он совсем не похож на Васильича. Или, может, дело в том, что я не видел соседа гневающимся?

— Она прожила трудную жизнь, но ни на минуту не отвернулась от меня. И когда Скугга отвергла нового воина. А самое мерзкое, что даже умирая, она любила его. Хотя на муки ее обрек один человек!

— Сын, я очень виноват, но…

— Молчи! — не проревел, не произнес, а скорее прошипел Рехон. — Твоя участь предрешена и ничто в этом мире не сможет тебя спасти. Кстати, что до мира, Матвей, спасибо. Он мне нравится.

Рехон развернулся и той же пружинящей походкой пошел к машине. Я же все так же стоял перед Васильичем, понимая, что буря еще не прошла.

— Мои вещи! — вытащил саквояж из машины Рехон, показательно подняв его перед собой. — И спасибо за одежду, Матвей.