Майснер мог найти способ и не выходить на открытое пространство, не появляться на улицах.

Два дня Шелестов обходил свой участок города. Присматриваясь к людям, оценивая район с точки зрения, мог ли здесь скрываться Майснер. Максим понимал, что подобные действия группы малоэффективны, но и эту работу нужно сделать. И надеяться, что друзья Пашки смогут через приятелей и знакомых выяснить, что где-то в последнее время стал скрываться мужчина. И если он вступал в контакты с кем-то из местных, то делал это молча. Скорее всего, не владея русским языком, он будет изображать немого.

Эта идея пришла в голову сразу, как только в группе начали придумывать план розыска немца.

Шелестов снова вышел к железнодорожному вокзалу. Половина здания вокзала сгорела во время боев. По обе стороны от многопутного участка дороги лежали сваленные изуродованные рельсы, обломки шпал. Через вокзал часто проходили военные эшелоны. Здесь работали склады тыловых служб. И, естественно, на вокзале работали жители города. Надо что-то есть, кормить детей, поэтому осуждать жителей Шелестов не спешил. Здесь бегали и грязные мальчишки в возрасте от 8 до 12 лет.

Они бросали немецким солдатам пачки сигарет, а те со смехом свистели и улюлюкали из вагонов и с платформ и бросали в ответ буханки хлеба и консервы.

«Ничего, – думал Шелестов, – посмейтесь пока, посвистите. Вы за все ответите. И за разрушенные города, и за смерть невинных, и за таких вот грязных голодных детишек, которые должны попрошайничать, и за стариков и старух, обреченных на голодную смерть».

Вот Максим посмотрел на сгорбленную старуху, которую видел уже не первый раз. Она сидела с протянутой рукой на сломанной скамеечке у стены и просила милостыню.

Перед ней на земле был расстелен грязный рваный шерстяной платок. На нем лежало вареное яйцо, несколько галет. Кто-то положил на платок дюралевый добротный портсигар, кто-то пачку махорки. Люди понимали, что все это можно поменять на базаре на еду. Подавали кто что мог. Вот подошла женщина, что-то стала говорить старухе, но та только кивала и крестилась. Женщина сняла с головы свой чистый шерстяной платок и накинула на старуху, та снова стала креститься. Шелестов видел, как дрожали ее руки в грязных замызганных шерстяных варежках разного цвета. Из-под подола длинного не по росту с чужого плеча платья торчат грязные носки рваных валенок.

Около четырех часов дня на базаре прекращалась торговля. Расходились продавцы со своим нехитрым скарбом, который так и не удалось продать или обменять. Уходили покупатели, которым так и не удалось что-то купить. Буторин шел навстречу между пустеющими рядами деревянных прилавков.

– Ну как? – спросил Виктор, встретив Максима.

– Тишина, – недовольно ответил Шелестов. – Ни зацепки, ни намека.