Наряд она подобрала быстро, благо почти не из чего было выбирать, что сильно облегчало задачу, а вот Разведову пришлось гладить рубашку и легкие летние брюки, в которых он был накануне.

Ничего – посмеялись над ситуацией, в перерывах между объятиями и короткими поцелуями, по возможности быстро собрались и поехали: Разведов, которого потеряли и требовали к себе дети, – домой в поселок, отказавшись от предложенной Глафирой машины, а она, понятное дело, – в театр.

До премьеры оставалось девять дней. Девять!

Подтвердив предположения Глафиры, Тихон Анатольевич изъявил желание лично присутствовать на репетиции. Народу в зале набралось больше вчерашнего, в ожидании очередной сенсации, раз уж вокруг постановки что ни день, то криминальное происшествие. К тому же, без сомнения, все в театре до уборщицы Жени и гардеробщицы тети Люси знали, что сегодня будет пробоваться на главную роль их костюмер Лена Земцова. Это ж не просто сенсация, это что-то из всех рядов вон! Золушка, блин, театрального разлива.

Но Глафира, почувствовав, что такое количество людей ей мешает – чуть ли не толпа собралась, заняв добрую половину партера, попросила всех покинуть зал. Кроме, разумеется, тех, кто по службе обязан там находиться, и трех человек, ветеранов сцены, почетных пенсионеров театра, которым она лично давала разрешение присутствовать на репетициях еще в самом начале работы над постановкой.

Ладно. С этим разобрались, урегулировали все организационные вопросы, расселись, сосредоточились, и Глафира дала команду начать прогон пьесы с первой сцены первого акта. Поехали.

Глафира смотрела на игру актеров на сцене, чувствуя, как внутри, где-то в груди, звенит от восторженного ликования. И перехватывает дыхание, и замирает от радости.

Елена Земцова оказалась не просто хорошей актрисой и не просто подходила на эту роль – она была великолепна! Идеальная героиня!

Именно такой игры ждала пьеса, словно написанная для этой актрисы. Именно такой типаж, такую фактурную, необыкновенную внешне, с мощным острохарактерным нутром, раскованную, смелую и ждала, искала Глафира.

И чем дольше Глаша смотрела, как входит в работу, во взаимодействие с другими актерами Земцова, лишь изредка вмешиваясь в процесс режиссерскими штрихами: усиливая акценты, немного направляя, тем очевидней ей становилось, насколько с появлением этой актрисы ярче, чище, мощнее зазвучала пьеса.

Она испытывала столь сильный творческий восторг, что от избытка чувств к глазам то и дело подкатывали слезы.

Да! Вот так надо было это играть, как делала сейчас Земцова, – именно так! И это было той самой игрой, которую Глаша и представляла в своей мысленной картине постановки.