Она раздвинула занавески и увидела маленькую узкую кровать, на которой спала много лет, покрытый куском муслиновой ткани туалетный столик и гардероб, где висели ее платья. Она открыла его: все платья, которые она оставила, когда вышла замуж, были на своих местах. При виде этих личных, близких вещей, когда-то составлявших часть ее самой, у Энн защипало в горле.

Она вышла из своей комнаты и пересекла площадку. В этой комнате была спальня отца. Здесь пахло табаком, шотландским твидом и лосьоном. Смесь этих запахов безошибочно ассоциировалась с отцом, и его образ возник перед Энн настолько живо, что она могла только беспомощно закрыть лицо руками. У нее было такое чувство, что он был здесь и ждал того момента, когда она приедет домой.

— О папа, папа! — Она невольно произнесла это вслух, и собственный голос удивил ее. Вслепую повернувшись, Энн ушла из этой комнаты в свою и здесь разрыдалась. Слезы, слишком долго сдерживаемые, хлынули потоком, и, упав лицом вниз на свою постель, она плакала, громко всхлипывая, словно сердце ее разбилось, и все тело ее сотрясалось от внутренней опустошенности.

Много позднее Энн осознала, что слезы высохли и что она лежит, изнуренная, зарывшись лицом в подушку. Ей стало холодно, она повернулась, подняла голову и увидела, что наступила ночь. Комнату наполняли мягкие сумерки, за окном в саду слышался тонкий свист летучих мышей, круживших в ночном полете. Застывшая, на негнущихся ногах, Энн подошла к окну. Ее глаза устали от рыданий, но, как ни странно, она чувствовала, что отдыхает. Страдание ушло. Ушло и еще что-то — то хаотическое состояние сильного душевного волнения, что бурлило в ней весь день и всю предыдущую ночь.

Она обретала мир, как будто слезы смыли все ненужное, оставив тепло и мягкость, неопределенное чувство нежности и душевного покоя.

И наконец она поняла, что может думать, может без паники встретить мысли, которые охватили ее ночью.

Теперь Энн могла без ужаса вспомнить появление Джона в ее комнате, его обвинения и его неистовую властность. Значит, ее ужас прошел? Следом за этим вопросом, который она задала себе, немедленно пришел другой: а был ли это ужас?

Положив голову на перемычку окна, она заново шаг за шагом выстроила все события: вспомнила лицо Джона, когда она шла по комнате навстречу ему; сильную, почти грубую хватку его пальцев; вопросы, которые он ей задавал, и потом она вспомнила его рот, его губы, державшие ее в плену, когда она лежала в его объятиях. Она ощутила, как гулко отозвалось ударами ее сердце, как участился пульс, и теперь поняла, что это был не страх, а что-то другое…

Она вспоминала голос Джона, полный эмоций, когда он говорил, что полюбил ее.