Может сейчас подскочим все вместе, глянем? Он мне адрес свой оставил.

Я соглашаюсь, тем более, как выясняется, нам по пути.

— Это на Радуге, — говорит Скачков. — Совсем немного отклонимся от маршрута. Пять минут потеряем.

Машина действительно выглядит, как новенькая. Я вообще двадцать первую всегда любил. Цвет кофе с молоком, внутри всё новёхонькое, голубой прозрачный полукупол спидометра, такие же козырьки, в общем, огонь машина, на капоте олень. Пробег вообще смешной. Модель, ясно дело, древняя, уже десять лет не выпускается, но по городу таких ещё немало носится, ресурс у них, что надо.

— Оленя сын ставил, — говорит хозяин, — это ведь третья серия, она без оленя шла, но ему нравилось. Поставил, да так и не поездил…

— Печальная там история, — тихонько говорит мне на ухо тренер.

В общем, я даю добро. Цена тоже оказывается очень даже подходящей. Мы сторговываемся на семи тысячах. Договариваемся, что завтра утром подъедут Скачков с Юркой и привезут деньги, а потом поедут оформлять через комиссионку и всё такое. На этом и расстаёмся.

Я захожу домой. Родители на работе, сонный Радж вяло, по обязанности машет хвостом и зевает, широко разинув пасть. Я подхожу к тумбочке и снимаю телефонную трубку. Кручу диск, набирая Платоныча. Занято, ну ёлки…

Из радио на кухне доносится голос диктора:

«Погоня, слова: Роберта Рождественского, музыка: Яна Френкеля. Исполняет Большой детский хор Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Виктора Попова».

Снова набираю номер Платоныча, теперь уже под быстрые тревожные звуки вступления. Опять занято…

Детские голоса начинают:

Звоню в третий раз и, наконец-то дозваниваюсь. Большак поднимает трубку, и я рассказываю о ситуации и прошу попытаться выяснить, куда направляют Трыню. Он и сам, впрочем, без моей просьбы говорит, кому будет звонить — адвокату, Ефиму и ещё каким-то людям. Я же собираюсь звонить Куренкову.

Может Печёнкина попробовать подтянуть? А что, пусть начинает пользу приносить. Да, точно, пусть постарается и докажет, что он мне нужен вообще, а то ношусь с ним, как с писаной торбой.

Я кладу руку на рычаг телефона, и тут же раздаётся звонок. Твою ж дивизию!

— Слушаю, — нетерпеливо отвечаю я.

В том, как сказано это «Егор», я чувствую настоящий ужас, рвущийся из трубки и липкий густой страх. Это Таня. Твою же, бл*дь, дивизию!

Она ничего не может ответить из-за душащих слёз.

— Таня! Тихо! Успокойся! Слышишь меня?!

— Просто отвечай на мои вопросы! — приказываю я.

— Да, — выдыхает она.

— Да, — отвечает она дрожащим голосом и начинает плакать.