Но это, видимо, его лишь подзадоривало. И, видимо, не только его.

Именно тогда Стрелецкий и разглядел в тихой, скромной девчонке нечто щемящее и невозможно притягательное. Пока остальные пацаны делали ставки, сумеет или не сумеет Чепрыгин замутить с неуступчивой девятиклассницей, Ромка переживал, и с каждым днем все сильнее.

Сначала сам не понимал, откуда взялась злость на Чепрыгина, на одноклассников, на ставки их дурацкие, раньше ведь ему подобные развлечения одноклассников были до фонаря. Теперь — нет. Теперь — он места себе не находил.

Не понимал Ромка, почему его вдруг одолевала нервозность, стоило ей появиться в поле зрения. Почему бросало в жар, если их взгляды случайно пересекались. И почему он вздыхал с облегчением, когда она снова и снова игнорировала Макса.

Ромка был уверен, что Чепрыгин отступится. Он — ленив и переменчив. Обычно, если ему что-то не давалось, он попросту бросал это, говоря: «Не мое». Однако тут у Макса не на шутку разыгрался спортивный азарт. Ну или уязвленное самолюбие не давало покоя, все-таки за этой его «охотой» наблюдало полшколы.

В конце концов у них с Ромкой чуть до драки не дошло.

Случилось это в самом конце десятого класса, в последних числах апреля. Трудовик в тот день отпустил их с урока, и они торчали в школьном дворе, пережидая «окно», после которого в расписании стоял еще факультатив по физике.

Чепрыгин зазывал всех сыграть в квадрат. Двое поддержали, остальные — ленились, развалившись на скамейках в тени верб и тополей.

— Да че вы как бабы? Ниахооота, — противно и жеманно передразнивал одноклассников Чепрыгин, ловко набивая мяч коленкой. — Не насиделись еще? Камон! Тряхните булками! Тебе, Ряба, надо вообще скакать с утра до вечера без остановки, пока совсем жиром не заплыл.

Пацаны вяло хохотнули. Борька Рябов сразу поник и сжался. В началке беднягу все кому не лень высмеивали за лишний вес, доводя порой его до слез, но в старших классах перестали. И только Чепрыгин позволял себе подобные выпады. Впрочем, он задирал почти всех. И сейчас тут же переключился на Дениса Жукова.

— А ты, Жучара, чего расселся? — Чепрыгин поддал мяч посильнее, тот отскочил и покатился к воротам. — Метнись-ка пулей, принеси мяч.

К Стрелецкому Макс сначала не обращался — между ними как-то само собой, изначально, установился негласный нейтралитет: ни вражды, ни дружбы, лишь параллельное сосуществование.

Макс никогда не лез к Ромке, не пытался задеть или оскорбить, и не то что не требовал, а даже и по-хорошему не просил у него списать. За все годы — ни разу, хотя со всеми остальными не церемонился.

Сам Стрелецкий думал, что это из-за матери. Ее в городе знали абсолютно все, знали и побаивались.