Аккуратно ставит портфель на полку и тут же притягивает меня к себе.

— Устал я, Лера, — выдыхает муж, утыкаясь мне в макушку.

— Где ты был? — улавливаю я легкий запах алкоголя и какой-то снеди. Явно не в администрации города наливали.

— К Маргарите мотался, — морщится, как от зубной боли, Морозов. И разувшись, ведет меня наверх. Да еще и портфель прихватывает дорогой.

— А кушать? — выдыхаю я, пытаясь высвободится из настойчивых объятий.

— Потом, Лерочка, — вздыхает муж. — Все потом. Сначала нам нужно поговорить.

Тон мужа бьет по нервам. Словно наждачкой по стеклу кто проводит.

— Что-то случилось? — охаю я, заглядывая в мрачное лицо Тимофея. — Что-то очень плохое? Кто-то умер?

— Да если бы, — вздыхает Тима, отворяя дверь нашей спальни.

Говорят, предательство пережить труднее, чем смерть. Да что же такое случилось, если смерть была бы лучшим выходом?

Даже дышать перестаю от страха, мгновенно опутавшего конечности. И даже не знаю, к чему готовиться. Слишком строг Тимофей. Слишком категоричен. Я его таким еще не видела.

«Может, меня оклеветали? Предоставили какие-то неопровержимые доказательства. А Тима поверил. И привез бумаги о разводе?» — лихорадочно перебираю я в уме всевозможные варианты.

Замешкавшись около комода, переставляю никому не нужные статуэтки. Трясущимися пальцами смахиваю несуществующую пыль.

— Иди сюда, — просит муж, косясь строго. Открывает портфель, словно ящик Пандоры. Заставляю себя шагнуть к столу. Опасливо гляжу на мужа. Пришедшая в голову аналогия с ящиком Пандоры бьет по нервам. Что там у Морозова?

— Посмотри, ты ее знаешь? — кидает он на стол несколько фотографий из папки. Подхожу ближе, пытаясь унять непонятную дрожь. Кажется, сейчас посмотрю — и мир перевернется.

— Что там у тебя? — печально улыбаюсь я мужу. А он буравит меня пристальным взглядом. Будто готовит обвинение.

— Посмотри, — выдыхает Тимофей нетерпеливо.

С любительской фотографии на меня смотрит женщина в цветастом сарафане. Я ее никогда не видела раньше. Но черты лица кажутся мне до боли знакомыми. Я ее знаю. Всю жизнь знала. Даже голос ее помню и смех.

— Иди ко мне, малышка! — зовет она. Самые добрые в мире руки подхватывают меня. Прижимают к себе. А я будто снова чувствую давно забытое счастье, затопляющее душу и сметающее на своем пути плотину детского горя.

— Мама, — выговариваю я безотчетно. — Это же моя мама!

И ошалело смотрю на Тимофея.

— Погоди, — прикрываю я ладошкой рот. — Как такое может быть? Тима?

Ноги подкашиваются, как от удара. Опустившись на пол, сгибаюсь в три погибели. Обхватываю себя руками из последних сил. И даже не понимаю, хватит ли сил пережить этот ужас. Из горла рвется стон или молчаливый плач. Рот раскрывается в крике, но из него не вылетает ни звука.