И только в постели, под боком у заснувшего Егора, она позволила себе подумать о том, что Хохол не побоялся ударить в морду мента прямо в управе, едва только услышав, что тот посмел сказать о ней что-то не то…

Выскользнув потихоньку из спальни, Марина на цыпочках пошла в комнату Хохла. На цыпочках – это образно, конечно, просто поползла по стенке, стараясь не наступать на ватную правую ногу, чтобы не завалиться. Дверь была заперта изнутри, что странно – обычно Хохол не признавал замков и засовов, говоря, что и в тюрьме взаперти насиделся, а тут вдруг… Она осторожно поскреблась в дверь ногтями, потом еще и еще, пока наконец не раздались шаги и тихая ругань разбуженного телохранителя:

– Кого там, на хрен, носит по ночи?

– Ш-ш-ш! Это я, Женька, не ори, открывай быстрее, я упаду сейчас…

Дверь распахнулась, и Хохол вышел, остановился у косяка, облокотившись на него:

– Я на секунду! Просто хотела сказать тебе спасибо, – пробормотала Марина. – Как твой глаз?

– Давай прекратим это все, Коваль, я не могу так больше, крыша отъезжает. Малыш, я, ты… не могу так…

– Я не понимаю – ты что, обвиняешь меня?

– Да не обвиняю я тебя! – Хохол вцепился себе в волосы, словно собирался вырвать их, и застонал. – Ты измучила меня, я постоянно о тебе думаю, не было у меня такого раньше, я и не знал, что это так паскудно – хотеть бабу до того, что мозги клинит… Идем, я провожу тебя, а то упадешь еще! – Он подхватил ее на руки и понес в спальню, где на пороге неожиданно столкнулся с Егором – всклокоченный, он недоуменно уставился на Хохла.

– Малыш, не отпускай ее одну, слабая она еще совсем, и нога не держит, завалилась в коридоре, – соврал Хохол, отдавая Марину мужу и поворачиваясь, чтобы уйти.

– Спасибо, что проводил, – сказала Коваль с иронией – ну, завтра он у нее попрыгает!

– Куда ты направилась одна посреди ночи? – ругался Егор, укладывая жену на постель. – Не могла разбудить?

– Ты спал так хорошо, что мне стало жалко… я попить ходила, – уж врать так врать, никуда не денешься.

– Чудовище противное! – Егор поцеловал ее в нос и укрыл одеялом, ложась рядом и прижимаясь всем телом. – Можно подумать, мне трудно встать и за стаканом воды сходить!

Хорошо, что в спальне было темно, и Малыш не мог видеть Марининого лица, залившегося краской…

Утром он поднял Коваль часов в восемь, что для нее было равносильно самоубийству – она не могла нормально функционировать в такую рань, организм отвык начинать работать так рано. Но Егор был абсолютно безжалостен – засунул Марину под холодный душ, не обращая внимания на вопли и визг.

– Что ты орешь? Пора вставать!

– Зачем еще? – ныла она, не желая открывать глаза.

– Я везу тебя в больницу! – категорически заявил муж.