По-видимому, он и сам не сразу сообразил, как здесь оказался. А сообразив, пробормотал с некоторым укором и разминая затекшую шею:

– Я все бросил, пришел… а ты, вместо того чтобы трепетно ждать, оказывается, спишь самым бессовестным образом…

– Так разбудил бы, – ответила я, до сих пор умиленно улыбаясь.

– А я пытался! Но ты меня так пихнула за это! И в таких выражениях ответила… право слово, твои подружки-смолянки со стыда бы сгорели!

Я, уверенная, что он лжет, рассмеялась и приподнялась на локтях, чтобы потянуться и снова погладить такую приятную на ощупь щеку:

– Ты не будил меня.

Ты и коснуться меня не посмел: прошел на цыпочках и даже дышал, должно быть, через раз, чтобы меня не потревожить. А потом глядел с трепетом, как я сплю. Можешь не отвечать – я знаю, что все так и было. И знаю, какой ты на самом деле.

Ильицкий же смотрел на меня серьезно и излишне внимательно: я, увлекшись его обличением, позабыла, что из одежды на мне лишь ночная рубашка на кружевных бретелях, оголяющая столь многое, что вряд ли Ильицкий вообще меня слушал.

– Какой я на самом деле? – хмуро переспросил он.

Поднялся с пола и в мгновение ока навис грозно над моей девичьей постелью. – Я покажу тебе, какой я на самом деле… Сколько можно меня дразнить, маленькая глупая француженка!"

"Признаться, в тот момент я и правда испугалась, поскольку весьма смутно представляла себе, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Однако Ильицкий, набросившись было на меня со всей страстью, в последний миг будто передумал и тронул мои губы необыкновенно нежно.

Шепнул после:

– Не бойся.

– А я и не боюсь! – смело ответила я.

И в подтверждение сама нашла Женины губы своими – после наших amusements[62] на куче сена в Березовом я имела основания считать себя весьма опытной в плане поцелуев женщиной. Наверное, все-таки напрасно. Согласна признать, что в некоторых вещах Женя и впрямь разбирался куда лучше меня.

А я охотно ему доверилась, оставив позади последние сомнения. Впрочем, про себя я знала, что доверилась ему уже очень-очень давно, а то, что непременно между нами произойдет этой ночью, – лишь маленький шажок, каких у нас впереди тысяча.

Чувствовать его руки, его близость лишь через тончайшую ткань сорочки было непривычно, но столь волнующе, что у меня захватывало дух. Я жаждала скорее освободиться и от этой одежды, только Ильицкий, будто снова издеваясь надо мною, справлялся с лентами рубашки просто невыносимо медленно! Впрочем, тем сладостнее оказался миг, когда он все-таки прошелся горячими губами по теперь уже обнаженной коже – отчего я не удержалась и вздохнула жалобно и протяжно.