Ильицкий попытался остановить меня, придержав за руку, но я увернулась, бросившись к Полесову с такой решительностью, будто собиралась залепить ему пощечину.

– Она ваша дочь, да? Отвечайте! – пересилив себя, я заставила звучать свой голос столь громко, что сама слышала, как его эхо разносилось по пустым палатам госпиталя. Воспитанница Смольного никогда не позволила бы себе говорить в подобных интонациях, как, впрочем, и просто приличная женщина, но я сейчас старалась забыть, что я барышня из Смольного. И удавалось мне это на удивление легко: – Двадцать три года назад в доме ваших родителей служила горничная Евдокия Карасёва, с которой у вас была любовная связь! Вы знали, что у нее будет ребенок от вас?!

Полесов, который едва ли ожидал меня здесь увидеть, да еще и столь экспрессивно настроенную, глядел на меня ошеломленным взглядом и даже чуть сжался, когда я приблизилась.

– Не молчите, отвечайте! – снова выкрикнула я. – Знали или нет?!

– Да, да, знал! – подтвердил Полесов, отшатнувшись. – Но… поймите вы, мне было тогда семнадцать лет – я мальчишка был, я ничего не соображал!

– И вы просто позволили вашей матери выгнать ее на улицу? Беременную и без денег? Отвечайте, так все было?"

"– Ну а что я мог сделать?! – ища поддержки, Полесов перевел взгляд на Кошкина.

 – Нет, вы не думайте, – оправдывался он, – мне было очень жаль Евдокию… если бы я располагал хоть какими-то средствами, я бы не бросил их! Я до сих пор, если хотите знать, осуждаю матушку – это бесчеловечно, это недостойно! Если бы я мог хоть что-то сделать, но у меня ведь совершенно ничего не было за душой – поэтому мне и пришлось жениться на Елене!..

Сказав последнее, Полесов сам запнулся, отвел взгляд и смотрел теперь в угол кабинета.

Дальнейшее он договаривал куда менее уверенно:

– Зато после, когда я стал располагать средствами, я посылал им деньги. Часто! А когда Евдокия умерла, я ведь первый, сам написал Катюше и взял ее к нам в дом…

– Няней для ваших законных детей.

– Ну да…

– И так и не сказали, кем вы ей приходитесь?

– Она не ребенок уже, – с сомнением повел плечом Полесов, – думаете, ей не все равно?

Собственно, что мне было нужно, я уже услышала и, резко развернувшись, вихрем вылетела из кабинета. Смотреть в глаза Ильицкому я опасалась, поскольку теперь мне было стыдно за свое неподобающее поведение.

Дверь за моей спиной закрылась, и я услышала, как подошел Кошкин.

– Лихо вы, Лидия Гавриловна… – он почему-то усмехнулся, – не ожидал, право.

Я ему не ответила, а вместо этого четко, стараясь отринуть эмоции, выложила свои соображения:

– Сорокин – человек, который использовал Катю и который хотел ее убить, чтобы она его не выдала, – он не отец ей, – ровным голосом сказала я. – Она лишь думала, что он ей отец.