Они посмотрели на небо, туда, где зависла такая близкая черная луна, которая расположилась вдвое ближе к планете, чем голубая, выглядя впятеро ее меньше. А затем вновь обратили взоры на Туру. Она была тиха — и в души первоэлементов ее опускался покой.

— Как же хорошо, — прорычал Хозяин Лесов, раскинув руки-лапы и подняв лицо к солнцу.

— Хорошо, — согласился Желтый. — Но, брат, — он обратился к Черному, — сестра вспомнила о правиле Отца, и не могу я не задать два вопроса, ответы на которые мы все хотели бы получить, — он сделал тонкую паузу. — Почему ты в человеческом облике так выглядишь? И почему ты не ушел на перерождения сразу после того, как вышел на Туру?

— Мы все боялись этого, — проговорил Красный, и голос его был как урчание умиротворенного пламени, — и готовились биться без тебя.

Жрец удивленно махнул рукой — встало перед ним черное обсидиановое зеркало, и он покачал головой: потому что смотрел на него оттуда его сын, пронесший его через Лортах в своем сердце. Только с рыжими волосами и бородой.

— Две тысячи лет назад, не успели отгреметь мои слова запрета, не успели отгреметь слова обета Серены, как только закрылся последний портал в мир, в который ты ушел, я рухнул в перерождения. И сбился со счету, сколько раз правило Отца отправляло меня в прошлое, проживать жизни людей, которых мы погубили, — пророкотал Красный, пока брат разглядывал свой новый облик.

Жрец задумчиво убрал зеркало.

— Мы знаем, что Триединый строг, но справедлив, братья и сестры. Видимо, моя суть так сильно сплелась, смешалась при переходе с сутью сына моего, что невозможно отправить меня на перерождение, не отправив и его. Я готов принять наказание, но он этого не заслужил.

Он вдруг нахмурился, и посмотрел на запястье, где наливались сиянием две тонкие нити.

— Удивительно, — с любопытством ученого заметил Желтый. — Ваша суть так сплелась, что и долги, и обеты стали общими?

— Я сейчас вернусь, — пообещал Черный, обернулся в крупного черного ворона с зелеными глазами и темной молнией рванул туда, куда звали его две сигнальные нити.

Виктория сидела на хрустальном ложе и смотрела сквозь хрусталь на Мартина. В душе было пусто, так пусто, что она пыталась найти, ради чего ей теперь жить — и не могла.

Ситников принес ей воду и теперь неловко топтался неподалеку, Александр пытался наладить переговорное окно с Алмазом — у него не получалось, а она все смотрела на своего мужа. Обезболивание души, оставленное анхель, стало отходить, и ей казалось, что от боли ее сейчас вывернет ребрами наружу.

Это ее не хватило, чтобы даже накинуть на него стазис. Это она не справилась, хотя он еще жил, жил, и у нее было время!

Снова покатились по щекам слезы, а в голове словно кто-то отстраненно шептал: «Мартин, Мартин, Мартин, Мартин, Мартин…».