Прежде чем уйти, он добавляет:

– Но потом не приползай, когда осознаешь, что твоя жизнь здесь жалка.

Когда он закрывает дверь и на лестничной клетке стихают его шаги, я еще долго неподвижно сижу на кровати. Вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и выдыхаю. В этой ситуации столько всего неправильно. То, что Доминик приехал сюда, чтобы получить деньги от моих родителей. Что родители платят ему, чтобы он был со мной. Что на мои желания им наплевать. Чувствую, что ничего не изменилось. Будто я по-прежнему та девочка, которая позволяет собой помыкать.

Дрожащими руками набираю номер родителей.

– Это номер семьи Уильямс, – говорит автоответчик. – В данный момент нас нет дома. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала.

– Мам, пап, я звоню вам, только чтобы сказать, что мы с вами прекращаем общаться. Пока вы не поймете, что у меня теперь своя жизнь, я не хочу больше вас слышать. – Мой голос надламывается. Нужно собраться. – Доминик мне все рассказал. И как вы можете представить, я считаю ваше поведение более чем отвратительным. Я не хочу, чтобы вы мне звонили. Оставьте меня в покое. Я все вам сказала.

Кладу трубку, и сердце бешено стучит в груди. Я так зла, что хочется что-нибудь разбить. Теперь понимаю, почему у разгневанных мужчин в фильмах всегда есть боксерские груши, которые можно поколотить. Мне необходимо что-то сделать с этим ощущением бессилия.

Поднявшись с кровати, трясущимися руками кладу на диск пластинку Sex Pistols. У меня не получается установить иглу, но потом все-таки раздаются тяжелые звуки гитары и ревуще-визжащий голос Джонни Роттена. Я забираюсь на кровать, и моя ярость выплескивается через ярость английских семидесятых.

Утром я резко просыпаюсь после беспокойной ночи. Постепенно возвращаются воспоминания о прошлом вечере. Дотянувшись до мобильника, с радостью вижу, что Доминик больше не звонил и не писал. Но на голосовую почту пришло новое сообщение. Поначалу я собираюсь его проигнорировать, а потом выбираю вариант «быстро и безболезненно». Если я хочу подвести черту под этой ситуацией, то должна быть смелой. Думаю о дедушке и задаюсь вопросом: понял бы он мое решение? Возможно, он его даже поддержал бы? Не знаю.

Когда начинает говорить мамин голос, я включаю на телефоне динамик.

– Тамсин, дорогая, – сюсюкает она, – могу понять твое удивление, но пойми и ты нас. Мы волнуемся за тебя. У вас с Домиником все было так хорошо, и мы считаем, что ты отказываешься от всего из-за одной маленькой ошибки, которая не имеет значения. В любом случае не глупи. Не торопись, дай себе столько времени, сколько нужно, заставь его помучиться. Но прими правильное решение.

Ее сообщение я тут же стираю. И чувствую себя грязной: слишком много людей влезли в мою личную жизнь и отравили ее.