С рассветом море успокоилось, а тучи рассеялись.

«Отважный» медленно плыл по глади моря, сверкающей розовым сиянием.

Его паруса, как будто выкрашенные нежным цветом рассвета, трепеща, ловили легкий ветер. Борт отражал лучи восходящего солнца, и каждое движение корабля казалось легким танцем.

Я вошел в свою каюту, и присел на свою постель, в которой спала Виолетта.

Бортовой целитель залечил ее рану, ее отогрели тепловыми рунами, напоили отваром, восстанавливающим силы, и облачили в мою чистую рубашку.

Все-таки, что ни говори, мои рубашки шли ей больше самых роскошных туалетов и шикарных платьев.

Рассветное солнце, лучи которого падали в окно, золотило разметавшиеся по подушке огненно-рыжие пряди. Спящая, она была такой милой, что, не удержавшись, я провел рукой по ее волосам, а потом по щеке.

Виолетта открыла глаза, а я тут же поднялся, не желая нарушать ее покой.

— Останься, Грэм… — попросила она, и села на постели.

Но я-то понимал, что если останусь, то просто не выдержу и поцелую ее.

— Виолетта, твой муж… — бестолково пробормотал. — Я не хочу…

Вставать между ними? Быть на вторых ролях?

Хочу, чтобы она любила только меня одного, и никогда не вспоминала о том, другом?

Я не договорил.

— А что мой муж? — как мне показалось, лукаво улыбнулась она.

— Я понимаю, что у тебя остались к нему чувства…

— Чувства? — девушка села на постели, неотрывно глядя мне в глаза. — Грэм, мой муж был последней скотиной! Я его ненавижу, а вовсе не люблю. Представляешь, он хотел меня убить из-за какого-то паршивого сотового телефона!

Облегчение.

Оно было, точно схлынувшая волна.

— А я все эти недели, как идиот, хожу и ревную тебя к нему, — я покачал головой, удивляясь собственной недалекости.

В то же самое время я понимал, что сейчас нужно отвернуться, иначе…

Все. Я не выдержу. Плотину, которую я много дней выстраивал по бревнышку, просто прорвет.

Хотя, ее, наверное, и так прорвет.

— Он изменял мне с лучшей подругой, Андрей. Надеюсь, его приговорили к пожизненному сроку за мое убийство.

Каково же ей пришлось!

Узнала, что ей изменил муж, и сразу же попала в тело Виолы, которой изменял я и вел себя с ней, как последняя скотина.

— Ты никогда больше не почувствуешь себя преданной. Ты будешь самой счастливой на свете. Я тебе клянусь.

Свет восходящего солнца мягко струился сквозь окно каюты, освещая её фигуру.

Я стоял на коленях у постели, поглощенный ею, теплом ее волос и откровенностью взгляда. Я понимал, что просто не могу отвести от нее глаз — каждая черта ее лица, каждый изгиб манили все сильнее.

— На мизинцах, — вдруг улыбнулась она. — Поклянись на мизинцах.

Мы соединили пальцы, и когда я повторил слова своей клятвы, то в воздухе словно заискрило.