Интересно, хоть что-то всколыхнулось в его душе знакомое, когда мы вошли сюда через ржавую калитку? Она и тогда была такой же ржавой и так же протяжно скрипела.

Снова повисла пауза, которую нужно было, наверное, чем-нибудь заполнить, но совершенно не хотелось этого делать. На мою душу снизошло умиротворение, словно и она успокоилась, стоило стихнуть ветру. Но ведь целью нашей прогулки в парке было натолкнуть Даниила на воспоминания. А это значит, молчать не нужно. Ну и вела я его в определенное место — к клену, на толстом и облупившемся стволе которого мы когда-то кое-что написали.

Я сразу узнала этот клен, он казался выше и старше других. Специально остановилась напротив него, будто для того чтобы подставить лицо под снежинки. Помнится, я и раньше любила так делать. Мне нравилось, как охлаждают те разгоряченные щеки и быстро таят. Правда, от такого можно замерзнуть. И раньше Даниил меня за это ругал, а холодные и мокрые щеки мои согревал поцелуями.

— За каждую снежинку — поцелуй! — говорил он и обжигал губами те места, которых касался снег. И снова мне становилось жарко рядом с ним и в его объятьях.

— Н + Д = Л, — раздался голос Даниила. Значит, надпись он заметил. — Сюда можно подставить наши имена, — повернулся ко мне с улыбкой.

Я всматривалась в его лицо, но никаких изменений в нем не находила. На миг мной завладело отчаяние — что если он никогда нас больше не вспомнит? Скоро я расскажу ему, что тоже из этого города, что мы учились с ним в одной школе и были хорошо знакомы на протяжении нескольких лет… Об одном я умолчу, что мы когда-то безумно друг друга любили и клялись, что так будет вечно.

— Буква после равно… значит так много, — задумчиво проговорила я. — Наверное, это выцарапал тот, кто очень сильно любил…"

"— Пусть парк запомнит нас навсегда! — прячет Даня перочинный ножичек в нагрудный карман куртки и поворачивается ко мне со счастливой улыбкой на губах. — А клены эти переживут нас точно. Их еще называют вековыми.

— И зачем ему такая память? — ворчу я. — Все это так по-детски.

— Это то, что я чувствую, — приближается ко мне Даня и обнимает за талию.

И выглядит таким серьезным, словно от моего ответа сейчас зависит его жизнь.

— Что, я? — решаю включить дурочку, как принято выражаться.

— Ты меня разве не так же любишь, как я тебя?

— Дурак ты, Данька! — отталкиваю я его от себя. — Любить тебя сильнее, чем сейчас, я уж точно не смогу. Да и такой любви не существует. И даже ради такой любви я против, чтобы портили природу! — встаю в свою любимую позу гринписовца.

— Да разве ж это порча! — смеется он.