– Явился! Баню ему! Может, еще твоих пристебаев из НАТЫ попарить?

И с ненавистью глянула на дверь, за которой скрылись Волков с батькой Гуменником. Дед мысленно засуетился, но внешне себе не изменил.

– Не шали, Елизавета, – сказал, будто ледяной водой окатил.

– Ты сгубил Юрко! Ирод треклятый… Чтоб тебе в гробу кувыркаться, когда помрешь!

– Покувыркаться я и в гробу не против, – осторожно съязвил Куров, стараясь угадать, что же произошло. – Если только с тобой. Да думаю, в одной скважине нам тесно будет.

– Не ругайтесь, бабушка, – неожиданно вступилась Оксана.

Сова всхлипнула, и слезы, павшие на раскаленную сковороду, зашипели.

– В этих самых… в сириалах кажут… То сынок потерялся, то еще какой ребенок сховался. Или похитили… Когда находятся, то красивые, здоровые… А наш каков?…

– Это только в сериалах, – вздохнула Оксана. – В жизни вон как оборачивается…

– Может, обозналась? – безнадежно спросила бабка. – Может, затмение у тебя?

– Уж лучше бы затмение. – Оксана развалила луковицу ножом и принялась шинковать. – Глазам не верю, а сердце не обманешь…

От их недоговорок у деда вдруг левую руку зажгло, словно красный уголь схватил: неужто Юрко объявился?!

– Вы что как на похоронах?! – прорычал он.

Они и впрямь на минуту присмирели, и Куров успел разглядеть, что уже готовые блюда никак не похожи на поминальные, по крайней мере рису с изюмом нет и вместе с ложками вилки разложены, которые по обычаю не дают – чтоб покойного не кололи. А вот салатов всяких уже довольно нарезано, и еще строгают, и главное, уже выставлена на стол откопанная бабкой и тщательно отмытая четверть с горилкой и подарочные за ударный труд в деле кастрации и осеменения хрустальные рюмки.

Значит, Юрко приехал!

По любому другому поводу Сова ни за что не выставила бы. Сдерживая внутренний клекот, дед лениво сунулся в бабкину горницу, потом не спеша сходил и заглянул в свою конуру за печкой – внука нигде не было. Оксана заметила его поиски и проговорила не глядя:

– В козлятнике он. Не идет в хату…

– Плохо звала!

– На коленях умоляла! А он бормочет, ничего не пойму. – Оксана подняла голову – в глазах стояли слезы, нос красный.

– А что ревешь-то? Радоваться надо!

– Это я от лука…

А бабка уже не знала, чем уесть Курова, и привела довод, совсем уж неразумный с ее стороны:

– Эх ты, еще дедом называешься. – Она жарила любимые Юрком яичные оладьи. – Родного внука не признал… «Шаман, шаман!» Сердца у тебя нет! И нюх потерял!

– А ты-то признала? – не сдержался от внутренней радости Куров. – Кто давеча прибежал – «муданта споймала!»? А кто лукошком по морде ему? Молчала бы уж лучше.