Мы с папой сделали всё, что было в наших силах, но этого оказалось недостаточно, поэтому решили, что не станем вам ничего рассказывать — только лишние травмы и проблемы, а мы не хотели вас расстраивать. Задача родителя — оберегать своё дитя, а не давать лишних поводов для боли…"

"Ну ладно, вот теперь мне очень сильно хотелось реветь нечеловеческим голосом, но я не уверена, что это как-то помогло бы облегчить ту боль, что сейчас тупым ножом с зазубринами кромсало сердце на куски. Моя семья в моих глаза была эталоном идеала, честности, открытости и доверия, а подобное откровение… И всё же мне за что было их ненавидеть — такая жизнь действительно лучше, чем восемнадцать лет мыкаться по детским домам, а потом получить хороший пинок во взрослую жизнь с волчьим билетом.

Мы с Яной поднимаемся на ноги, не сговариваясь, и одновременно обнимаем расстроенных родителей; всхлипнув, мать с отцом прижимают нас к себе что есть сил, и несколько минут мы просто стоим, пока родители не успокаиваются и не приходят в себя.

— Это ничего не меняет, — всхлипываю в ответ. — Вы всё равно останетесь нашими родителями, что бы ни случилось.

— Я, наверно, пойду, — слышу за спиной голос Егора и от неожиданности вздрагиваю: совершенно забыла, что он здесь.

— Не уходи, — тихо прошу.

Знаю, что это эгоистично — он, скорее всего, чувствует себя здесь не в своей тарелке, невольно став свидетелем такой драмы, а я не могу его отпустить, потому что его присутствие как бальзам на израненную душу.

Егор кивает и падает в ближайшее кресло, а мои родители ретируются в спальню — пить успокоительное и переваривать события сегодняшнего дня.

Яна вытаскивает из заднего кармана телефон, и я знаю, чей номер она набирает — ей, как и мне, нужна поддержка любимого. Я без предупреждения плюхаюсь к Егору на колени и, крепко обхватив за шею, утыкаюсь лицом в надёжное плечо. Его сильные руки надёжно прижимают меня к себе, ограждая от внешнего мира.

— Всё будет хорошо, — слышу его твёрдый голос и нехотя проникаюсь уверенностью парня.

По-другому просто не должно быть.

Мы сидим так бесконечно долго — в полной тишине, не говоря друг другу ни слова, потому что сказать хотелось много, и нечего было сказать одновременно.

Были только мой удушающий захват на его шее, и его сильные руки, которые ни на секунду не застывали на месте. В моей голове крутилась тысяча мыслей в секунду, постепенно превращаясь в кашу, и вот я уже совершенно не могу понять, чего же хочу от жизни.

Ну почти.

— Ты помнишь, где она живёт? — тихо спрашиваю.

Хотя я не уточняю, про кого именно спрашиваю, Егор всё равно понимает, о ком идёт речь.

— И хотел бы — не забыл.