Почему она не захотела впустить меня?

– Потому что она старая ворчунья.

Она помолчала немного, глядя на воду в тазу, а потом сказала:

– Что бы ни случилось, ты должна продолжать учебу.

– Мне еще два года. Потом получу аттестат – и все.

– Нет, ты должна учиться дальше. Денег я тебе дам, не волнуйся.

Я криво усмехнулась:"

"– Спасибо, только любая учеба когда-нибудь кончается.

– Только не для тебя: ты моя гениальная подруга и должна стать умнее всех – и мужчин, и женщин.

Она встала, сняла трусы и лифчик и попросила:

– Помоги мне, не то опоздаю.

Я никогда не видела ее обнаженной и смутилась. Сегодня я понимаю, что мне было стыдно от удовольствия смотреть на красоту шестнадцатилетней девушки всего за несколько часов до того, как к ней прикоснется мужчина, проникнет в нее, осквернит, возможно, сделает беременной. Меня охватило сильнейшее чувство, что на моих глазах творится нечто непристойное и в то же время неизбежное, но я не могла отстраниться или хотя бы отвести взгляд, не выдав себя перед ее безмятежной невинностью; в душе у меня что-то перевернулось, но я продолжала смотреть на ее мальчишеские плечи, грудь со сморщенными сосками, узкие бедра, крепкие ягодицы, черный лобок, длинные ноги, хрупкие колени, изящные щиколотки и узкие стопы, притворяясь, что ничего особенного не происходит, хотя отлично понимала: происходит – здесь и сейчас, в этой бедной полутемной комнате, среди убогой мебели, на разбитом, покрытом пятнами полу. Сердце у меня колотилось, и кровь стучала в висках.

Я мыла ее медленными, аккуратными движениями: сначала она присела на корточки, потом я попросила ее встать. У меня до сих пор стоит в ушах звук капающей воды, а в памяти живет образ застывшего в неподвижности тела Лилы – гладкого, крепкого, такого же литого и твердого, как медь, из которой сделан старый таз. Чувства и мысли смешались; мне хотелось обнять ее, заплакать с ней вместе, поцеловать, притянуть к себе за волосы, засмеяться, тоном знатока прочесть ей лекцию о сексе и в момент максимальной близости оттолкнуть. Но в итоге все сумбурные мысли вытеснила одна, непереносимая: что этим ранним утром я мою ее от корней волос до подошв только для того, чтобы ночью Стефано ее замарал. Я представила ее себе обнаженной в постели нового дома, в объятиях мужа; под окнами с грохотом проносится поезд, а его плоть насильно проникает в нее – точным ударом, как пробка, вбиваемая ладонью в горлышко винной бутылки. В тот момент мне подумалось, что есть всего один способ избавиться от терзавшей меня боли – найти укромное место, уединиться в нем с Антонио и дать ему сделать со мной то же самое в то же самое время.