И теперь, когда Петр буквально парой фраз обрисовал мне ситуацию, куда я по глупости своей чуть не угодила и чуть не подвергла мальчика своего, нашего мальчика, ужасной опасности…

Меня сначала окатил дикий холод, изморозь практически. Такая, что губы заледенели. Оцепенела от кошмара.

А затем…

А затем жар.

Потому и у него, и у меня был единственно верный вариант, как провести эти полтора часа.

Я не собираюсь анализировать, почему я это делаю, почему опять меняю решение. Хотела ведь сначала про себя рассказать! Про сына! И затем только… Если сам захочет, конечно, после моих откровений…

Но, лихорадочно перестраиваясь с первого в третий ряд на проспекте, чтоб не пропустить поворот, ощущая на себе постоянный жгучий взгляд моего пожарного, моего ангела-хранителя, моего любимого…

Я не собираюсь сопротивляться ему.

И себе.

Вот только все же надо успеть… Надо сказать…

К сожалению, или к счастью, Петр не дает мне возможность разговаривать. Подхватывает меня на руки сразу, стоит нам выйти из машины.

Мимо ресепшена несет, как невесту, не позволяя ступить. Под изумленными взглядами администраторов.

В другое время мне было бы дико стыдно.

Но сейчас… Плевать!

На этаже ставит на пол и тут же впивается жестким поцелуем сначала в губы, оглушая, а затем в шею.

Словно зверь, кусает, зализывает, опять кусает. Рычит что-то про то, что скучал, что ждал, что «какого хера свалила?»… Что накажет…

Каждое его слово, каждый звук отдаются по всему телу сладчайшей дрожью предвкушения.

И я уже не пытаюсь быть разумной, забываю про то, что хотела поговорить, предупредить… Про все забываю.

Не помню, как мы попадаем в номер, хватает благоразумия только на то, чтоб попросить не рвать блузу, потому что потом не в чем будет идти на встречу с губернатором…

– Похер, купим! – рычит опять Петр, опрокидывая меня на кровать, нависая сверху.

И рывком дергает полы рубашки в разные стороны.

И да… Мне плевать. Я даже обстановку не могу рассмотреть, потому что плавлюсь в его руках.

– Охренеть…

Он кладет ладони, большие, горячие на мою грудь, сжимает прямо через белье. А я выгибаюсь от этой грубой, жесткой ласки. Которая вообще не ласка. Это словно… Потребность.

Опять все та же.

Животная потребность трогать, гладить, постоянно касаться, чтоб я на клеточном, тактильном уровне запомнила свою принадлежность.

И не сомневалась больше. И не смела сбегать.

Петр что-то именно такое и рычит, торопливо тиская меня, раздевая, сдергивая все вещи, мешающие ему добраться до того, что принадлежит ему. Уже принадлежит.

А я смотрю. Не отрываясь, смотрю в его глаза, дикие, такие дикие. Переполненные желанием обладать.

Со мной сейчас не мой пожарный – романтик. И не настойчивый босс-захватчик.

Нет.

Со мной сейчас – мой мужчина. Единственный.