Достаточно перекрыть миленький квадратик вентиляции под потолком, и мучения господина Зубова закончились бы еще быстрей.

Никто не видел, как они вдвоем шли туда. Никакой охраны у института нет. Вестибюль пуст. Ворота открыты. Заходи, добро пожаловать. Рабочий день в институте начинается очень рано и заканчивается рано. До утра в холодильник мог вообще никто не заглянуть.

Именно об этом Иван Анатольевич думал два часа, пока ждал возвращения шутницы Гудрун.

В первое мгновение, когда она открыла дверь и включила свет, он ослеп и не видел ее лица. Но потом, привыкнув к свету, успел разглядеть, как дрожал крупный пухлый рот, как ярко блестели глаза.

Да, она рыдала, но от смеха. Она хохотала до слез. Наверное, ей даже пришлось закрыться в своем кабинете, чтобы не напугать коллег.

Группа крови Сони доктора не особенно интересовала. Когда Соню похищали, могли взять кровь, чтобы иметь данные для достоверных результатов экспертизы. Да, они сделали это. Они отлично подстраховались. И в институте, и в полиции Зюльта есть их люди. Они нигде и везде.

Зубов отчетливо представил себе, как все происходило.

С яхты спустилась шлюпка. В ней, помимо исполнителей операции, сидела несчастная женщина, которую он видел сегодня в холодильнике. Женщине отводилась ответственная роль сгоревшего трупа. Неизвестно, была она тогда еще жива или ее убили заранее.

«Продукты горения в данном случае оказались благом, бедняжка задохнулась, и умерла легко. А представьте, если человек поджаривается заживо, в сознании, все чувствует? О, это мучительно, невероятно болезненно. Так погибали на кострах инквизиции бедные женщины, обвиненные в ведовстве. Они извивались в чудовищных корчах и громко кричали.

Бр-р, какая жестокость! Смерть в огне страшней, чем смерть от переохлаждения. Вы согласны?»

– Она была жива, – пробормотал Зубов, – бедняга не знала, зачем ее взяли с собой, что собираются с ней сделать. И это ее неведенье доставляло им особенное удовольствие. Возможно, перед уходом они оглушили ее или вкололи что-нибудь. Иначе она бы кричала, пыталась выбраться.

Зубов докурил, вернулся в купе. Силуэт доктора Раушнинг возник в темном окне. Забавница Гудрун улыбалась и колыхалась, как будто отплясывала твист.

Она махала поднятыми вверх могучими руками, звала присоединиться, поплясать вместе. Иван Анатольевич вынужден был признаться себе, что еще ни одна женщина не производила него столь сильного впечатления.

«Хорошо хотя бы то, что этой ведьмы нет сейчас рядом с Соней», – подумал Зубов.

Он понял наконец, почему жуткий образ преследует его так настойчиво. С первого мгновения, когда доктор Раушнинг только появилась в вестибюле, у него возникло чувство дежа вю. Но шапочка сбила с толку.