Хованский использовал последнее средство: посылал им мысленные приказы. Но только зря пыжился. Сила его мысли никого не вдохновила.

Надо было выйти и просить прощения. Все равно большую часть денег он умудрился растратить. От выданного аванса осталось рублей сто или меньше… Непонятно, куда утекли…

Как ни хотел, Хованский не смог заставить себя поступить героически. Когда же услышал про полицию, испугался так, что вовсе сбежал. Даже рубля официантам не оставил. Чем навсегда вычеркнул свое имя из списка почетных гостей «Донона».

61

С фотографии смотрел Иртемьев.

В этом не было никаких сомнений. Взгляд его был несколько тревожным, как будто что-то беспокоило Иону Денисовича или терзало его душу. Портрет был снят довольно крупно, на уровне груди. Поза немного странная, будто его спросили, а он не расслышал и наклонился вперед. Прибыткову позволили взглянуть в качестве опознания. Он молча кивнул и отошел, чтобы не мешать. Как воспитанный человек."

"А пристав заставил фотографа повторить рассказ. Исаак Пинхасович, польщенный таким вниманием к его скромной персоне, рассказывал не без удовольствия.

Как сегодня утром пришла матушка с двухлетним ребенком, как он сделал отличный снимок, которым семья будет умиляться, когда дочурка вырастет и заведет своих детишек. Как отложил пластинку и занялся приборкой, как напечатал один оттиск, а затем второй. И вот что из этого вышло.

Снимки были идентичны. Гер уверял, что оба вышли из его кюветы. Подменить их никто не мог. Как и пластинку негатива. Да и зачем? Что за глупые шутки… За такие надо отвести в полицию и хорошенько проучить! А он еще из ума не выжил: в салоне никого не было.

– Что я скажу завтра мадам? – горестно вопрошал Гер. – Такое расстройство! Какой портрет пропал!

– Вы знакомы с господином Иртемьевым? – спросил Ванзаров, стараясь сравнить негатив и отпечаток. Что было нетрудно: даже негативный Иртемьев не походил на мать с ребенком.

– Какая жалость! Не имею такого клиента! – ответил Гер. – Наверное, почтенный господин, разве нет?

– Мадам Иртемьева заказывала вам портрет?

– Что вы говорите? Уважаемая дама и не была у меня!

– Вера Ланд вам известна?

– Рвете мне сердце, господин полицейский! Не мои клиенты! Какая жалость…

Господин Гер не знал ни Клокоцкого, ни Мурфи, ни мадемуазель Волант, ни даже Погорельского.

Про знакомство с Прибытковым Ванзаров спрашивать не стал. Редактор и без того был слишком тих. Зато пристав выразился, что шалость господина Иртемьева переходит границы. Как будто издевается. Дескать, ищете меня, а я вот в салон заглянул.

– Господин уважаемый пристав, так что мне делать с пропавшим портретом? – спросил Гер, уважительно склонившись перед властью.