Однако со вчерашнего вечера нотариусом овладело беспокойство. Было оно смутным, причина не вполне ясна. Когда вчера вечером внезапно объявился пристав и стал задавать вопросы про Иртемьева, беспокойство разрослось снежным комом.

Клокоцкий повесил на двери табличку «Неприемный день» и наблюдал из глубины конторы, как желающие заверить документы с досадой уходили прочь. Унося свои денежки. Вот только один господин не самого приятного вида уходить не желал. Стучал так, что дверное стекло дребезжало, будто оплакивало свою участь.

Нотариус убедился, что еще немного – и придется вызывать стекольщика, вышел из убежища, отпер дверь, закрыв собой проем, чтобы не было сомнений: визит чиновника сыска неуместен.

– Что вам угодно? – спросил он. – Господин пристав снял с меня показания. Вчера я сообщил ему, что не имею никаких сведений о нахождении Ионы Денисовича.

В отличие от многих подданных империи Клокоцкий прекрасно знал, что имеет право делать полиция, а что позволяет себе по общему незнанию законов. Легонько толкнуть дверь, чтобы нотариус отлетел, или пугнуть приводом в участок было бесполезно.

Зато грозило настоящими жалобами. Составлять их Станислав Станиславович умел неплохо. За что ему и платили.

– У меня поручение от Адели Ионовны, – сказал Ванзаров.

– От кого? – спросил Клокоцкий, ожидая чего угодно, но только не этого.

Ванзаров назвал фамилию, которую не следовало лишний раз произносить вслух.

Дверь немедленно распахнулась. Клокоцкий отогнал не в меру ретивого купца, которому умереть как надо было попасть в контору.

Нежеланный гость вел себя довольно бесцеремонно, сел, куда не приглашали.

– Мне не нужно разъяснять, что есть вопросы, на которые нотариус имеет право не отвечать, – сказал Ванзаров, окинув взглядом кабинет.

Следов увлечения спиритизмом его хозяина заметно не было. Зато в рамках висели выпускной лист училища правоведения двадцатилетней давности и групповые снимки нотариусов Петербурга в парадных фраках по торжественным случаям. Мебель, не слишком модная, подчеркивала традиционные вкусы нотариуса.

Чернильный прибор матового серебра тонкой французской работы с музами, возлежащими в прозрачных туниках, указывал на прочное финансовое положение. Обстановка всячески подчеркивала надежность и солидность.

– Тогда нам обоим будет проще. – Усевшийся в кресло за рабочим столом, Клокоцкий плотно вжался в его спинку. Так было надежней.

– Что получил Иртемьев после смерти жены?

Нотариус только плечами пожал.

– Почти ничего.