Теперь совершенно ясно, что следствие по делу Подгайского проведено спустя рукава, а сегодня один из местных ментов пристрелил моего главного свидетеля, и я не могу допустить, чтобы это дело тоже спустили на тормозах.

Гуров рассказал другу обо всех перипетиях сегодняшнего дня. С Крячко сразу слетела его напускная веселость – слушая, он то и дело пораженно качал головой, а под конец сказал:"

"– Это, Лева, просто Сицилия какая-то! И цыгана неспроста убили! Уверен на сто процентов – ему таким образом рот закрыли. С полной гарантией, как говорится… А этот Заварзин, опер бывший – как думаешь, у него тут тоже рыльце в пушку?

– Я не удивлюсь, – хмуро сказал Гуров.

 – Слишком велеречив и хитер. Но пока у меня нет против него никаких фактов. Одна личная неприязнь. Нет, пожалуй, уже целая война. Но даже этого маловато для серьезного обвинения. Однако вся эта история с убийством Караима наводит на размышления. Пока они тут не успели спрятать концы в воду, надо действовать. Я иду звонить генералу, а ты пока, так и быть, можешь заняться ужином. Слетай в магазин и купи чего-нибудь повкуснее. Я уже не в состоянии пользоваться услугами местного общепита.

– Понял! – с энтузиазмом вскричал Крячко, вскакивая на ноги. – Мы устроим шикарный ужин – с икрой и цыганками!

Гуров досадливо поморщился.

– Ты бы не поминал сейчас про цыганок! – сказал он. – Не к месту это сейчас. И не надо икры. Купи чего-нибудь попроще. И хлеба не забудь…

Гуров ушел, а Крячко, пересчитав наличные деньги и натянув на плечи пиджак, уже собрался бежать в магазин, который находился через дорогу от гостиницы, как вдруг в дверь номера постучали.

Крячко, полагая, что это кто-то из обслуживающего персонала, спокойно предложил заходить. Дверь открылась, и в комнату вошла цыганка.

У Крячко глаза полезли на лоб. «Легка на помине, – с иронией подумал он. – Хорошо бы, Лева не вернулся раньше времени. Он сейчас меня просто убил бы. Решил бы, что это я специально подстроил. А мадам-то вполне ничего…»

Цыганка была классическая – в цветастых юбках, с монистами на смуглой шее, с сумасшедшим огоньком в черных глазах.

Лицо ее вполне можно было бы назвать красивым, если бы не суровое выражение, которое придавало этой женщине неприступный и даже таинственный вид. Было в ней что-то от прекрасной бронзовой статуи, перед которой бессильно время. Крячко очень ясно все это почувствовал и испытал какое-то странное душевное волнение – почти робость, – которое поспешил тут же скрыть за своим обычным балагурством.

– Мне, голубушка, гадать не требуется! – натянуто улыбаясь, сказал он. – Я сам все наперед знаю.