Она спросила, кем я буду после войны, останусь в армии или нет. Я ей честно сказал, что к кадровой службе как-то особых симпатий и призвания не испытываю. Хочу вернуться на завод. А еще хочу стать мотогонщиком, все силы приложу, чтобы – с призами и медалями. И добавил – ну, шутливо, ясное дело, – что до конца войны надо еще дожить. А она посмотрела этак серьезно, будто в душу смотрит – она умеет, сами прекрасно знаете, – и говорит, словно чеканит: «И думать об этом не смей, ты доживешь до конца войны, тебя даже не ранят». Ну я, честно признаюсь, обрадовался не на шутку.

Уж если Линда сказала – дело верное…

Коли уж разговор зашел о Линде… Уже в машине я подумал, что с ней пора что-то придумать. Уже несколько дней она, как писали в старых романах, была без места. Когда я перестал – слава те, господи! – быть комендантом, автоматически и она перестала быть помощницей коменданта по работе с местным населением, как и было записано в ее красноармейской книжке. Оказалась в подвешенном состоянии, чего с военнослужащим любого пола быть не должно. Пока что мне про это в штабе дивизии ничего не говорили, но вскоре непременно спросят: а почему это у вас рядовой Белова болтается без дела? И ответить мне будет не-чего.

И совершенно некуда ее пристроить своей властью. Не в стрелковую ж роту. В штабе батальона нет ни единой вакансии, даже типа третьего помощника младшего писарчука. То же самое в моих тыловых службах (и там и там пустыми свободные стулья остаются очень недолго). Самое скверное в этой ситуации то, что она, как рядовой Красной армии, стала крохотной шестереночкой громадного механизма, где все шестеренки, от больших до малюсеньких, обязаны прилежно вертеться согласно уставам.

Какой-нибудь зоркоглазый кадровик из штаба дивизии рано или поздно обязательно углядит – не по злому умыслу, а оттого, что службист ретивый и параграфы соблюдает не хуже немцев. Определит ее в дивизию, в медсестры или телефонистки – и мое мнение при этом учитываться не будет. Разве что снова лететь к Чугунцову, в ножки пасть, но неизвестно, будет ли от этого толк…

Только это и отравляло мне жизнь. А в остальном она текла мирно и размеренно.

И вдруг всё взорвалось…

Вася Тычко появился у меня в кабинете с видом несколько странным – некоторые беспокойство и тревога в лице присутствовали.

Сердце у меня легонько екнуло в предчувствии чего-то нехорошего…

– Беда тут небольшая, товарищ майор, – сказал он каким-то странным голосом, прежде чем я успел задать вопрос, и продолжал, предварительно оглянувшись на плотно прикрытую добротную немецкую дверь. – Меня тут майор Чугунцов из Смерша допрашивал. К ним не вызывал – подстерег на улице и позвал к себе в машину.