Все прошло по накатанной: сначала дичились и старались лишний раз из своих комнат не выходить, а потом, когда убедились, что их не только не собираются съесть, но даже и покусать, когда мы их, по русскому обычаю, пригласили отпраздновать новоселье и они опробовали продуктов, каких явно сто лет не видели в своем царстве всевозможных эрзацев – оттаяли и успокоились.

Щупленький и седенький герр Макс, оказавшийся и в самом деле учителем географии, давненько уж корпевшим на пенсии, разгорячившись после пары добрых рюмок коньяка (на старые дрожжи забрало быстро), даже закатил что-то вроде спича:

– Господа мои! Очаровательная дама! Не стану врать, что я был антифашистом.

Я просто-напросто обыватель, всю сознательную жизнь сторонившийся любой политики, даже никогда не ходил на выборы – они в Веймарской республике случались так часто, что многих это раздражало. Но я вам сейчас скажу чистую правду и прошу мне верить. Сразу, как только фюрер полез в Россию, я был убежден, что он сломает там зубы. Я, как географ, всю жизнь имел дело с картами. Достаточно взглянуть на карту России и сравнить ее с Европой, чтобы понять: завоевать Россию невозможно. Даже великий Наполеон надорвался…

Линда его понимала и так, а Васе и Кузьмичу я перевел. Кузьмич по своему обыкновению невозмутимо промолчал, а Вася прокомментировал:

– Идеологически, конечно, совершенно неподкованный старикан, но, в общем, мыслит в правильном направлении…

А седенькая, субтильная фрау Эльза даже пошутила с некоторой грустью:

– Значит, теперь у нас какое-то время будет, как это в рассказе Зощьенко? Ком-му-на-ль-ная квартира? Ну, что поделать – война…

(Вот, к слову: я только в Германии и узнал, что там до войны много переводили Зощенко.

Что меня немного удивило, я раньше полагал, что понять и оценить юмор Зощенко может только советский человек. А вот поди ж ты, переводили и активно читали – в том числе, как я узнал уже после войны, колченогий брехун доктор Геббельс. Не знаю, было ли это известно самому Зощенко, но вряд ли бы он обрадовался этакому читателю. Как вряд ли обрадовался бы Жюль Верн, доведись ему каким-то чудом узнать, что он числится среди любимых писателей субъекта по имени Генрих Гиммлер…)

Линду старички искренне принимали за русскую и, упоминая о ней при мне, всегда говорили не иначе, как «ваша юная очаровательная супруга».

Мы, конечно, и не думали их разубеждать, нас это откровенно забавляло. А как-то ночью Линда рассказала: пару раз упомянув при ней обо мне, всякий раз называли меня «ваш супруг, фрау Линда».

– Вот видишь, – сказал я. – Это судьба.