А тогда искренне удивились размаху, с которым фронт отреагировал на наше донесение. Назавтра с раннего утра на немецкие позиции стали волна за волной накатываться наши бомбардировщики, числом не менее двух авиаполков. Потом эти позиции утюжили «ИЛ-2» – тоже в изрядном количестве. В заключение справа и слева от нас пошли танки – опять-таки их было немерено.

Ну а потом мы узнали… Немцы таки готовили контрнаступление. Конечно, гораздо более уступавшее прежним, но подтянули ни много ни мало один из своих последних резервов – 3-ю танковую армию (пусть к тому времени нами и пощипанную, но все же представлявшую еще серьезную силу).

И после взрыва ратуши эти танки должны были пойти в прорыв лишенной управления нашей дивизии, чтобы нанести удар по правому флангу 1-го Украинского фронта Жукова, уже начавшему Берлинскую операцию… Не получилось. И только мы с Васей знали благодаря кому, но ни словечком пискнуть не могли…

(Только лет через тридцать после войны, когда о многом прежде строжайше секретном стало можно писать, я из одной документальной книжки узнал: в течение двух дней после обнаружения в ратуше камуфлета смершевцы нашей дивизии вскрыли в нашем городе явочную квартиру немецкой разведки, всех троих агентов взяли живыми и в сжатые сроки склонили их радиста к радиоигре.

О сути этой игры и тогда ничего не писали – но Радаева с Чугунцовым упоминали. Но откуда бы мы это знали тогда?)

Вечером пришел Сомов с двумя бутылками хорошего коньяка, объявил, что считает себя моим должником по гроб жизни и смертельно обидится, если я с ним не выпью. Ну, я согласился без всякого сопротивления – кто ж отказывается от хорошего коньяка, если время и обстановка позволяют? Линду он сам попросил пригласить к застолью, как того требовал тогдашний неписаный этикет касаемо постоянных подруг, – а уж он-то знал о ее роли в моей жизни.

Ну, что? Хорошо посидели, весело. Сомов был на седьмом небе – как и подобает человеку, которому, уже вставшему под виселицей, в последний момент объявили, что повешение заменяется освобождением и награждением орденом (он и в самом деле получил потом Красную Звезду). А вот на меня, как я ни старался бездумно веселиться, порой, хорошо еще, всего пару раз за весь вечер, накатывало этакое смешанное чувство веселого озорства и грусти.

Веселье – оттого, что капитан (неплохой, в общем, мужик) так никогда и не узнает, кому обязан триумфом, орденом, да и самой жизнью. А легонькая грусть – оттого, что Линда не получит даже значка «Отличный повар» (впрочем, не походило, чтобы ее саму это удручало)."

"…С хозяевами нашими, божьими одуванчиками, мы, в общем, ужились.