Я кончаю первым, выхожу из него и, не давая ему опомниться, опускаю лицо между его, по-прежнему широко разведённых, ног. Он уже близок, он уже готов и я подарю ему оргазм – сладкий, ошеломительный – я могу. Беру напряженный член в рот, заглатываю поглубже и, в то же время, пальцами вновь нахожу внутри него заветную точку. Несколько сильных, резких движений губами – и Спирит хватает меня за волосы, вдавливая член до самого горла и кончает со стонами, всхлипом и моим именем – «Мааакс…», господи, как давно я этого не слышал от него, вот этого самого страстного шёпота, господи, как мне нравится, когда любовник шепчет моё имя в момент оргазма, это значит, что в этот пронзительный миг для него существую только я… Это так восхитительно, так интимно.

Так же, как дать кому-то кончить себе в рот. Обычно я такое редко позволяю и, тем более, не глотаю, но это же Спирит. С ним я даже презервативом не всегда пользовался.

Некоторое время мы лежим, обнявшись, отдыхая. Спирит молчит, только улыбаясь, смотрит мечтательно и на меня, и сквозь меня, перебирает мои волосы.

– Но ты не думай, – наконец говорит он мне, – привыкать к таким делам.

А то…

– А то что?

– А то тебе придётся ещё привыкать к тому, что нравится мне, а это сложнее."

"– А вот об этом точно не мечтай, – я глажу его по лицу, по слипшимся ресницам, – Спирит всегда плачет во время оргазма. Помню, поначалу меня это пугало, я боялся, что делаю ему больно. Хотя делать больно – это его прерогатива. Да, он любит все эти дела – связывание, наручники, ошейники, плётки… А ведь, глядя на него, ни за что не подумаешь. Я бы и не поверил, если бы он мне не показал свои игрушки. Это у него началось чуть больше года назад, как раз тогда, когда мы перестали быть любовниками.

Он встретил какого-то мужика, старше его лет на пятнадцать, который его научил таким играм. Он и мне предлагал поиграть, обещая, что всё это исключительно для обоюдного удовольствия, но я всегда твёрдо отказывался. Ещё не хватало, чтоб меня связали и рот заткнули. А себя Спирит связать не даст даже мне. Это сильнее его и сильнее меня. Но осуждать его любовь к таким вещам я не могу. В конце концов, он действительно никого ни к чему не принуждает и не насилует. Хотя, конечно, хрупкий шестнадцатилетний Спирит с плёткой – это то ещё зрелище, правда, совсем не смешное. В такие минуты его внутренняя сила, обычно скрытая мечтательностью, проявляется особенно ярко. Меня это в нём безумно восхищает, но поддаваться этому я не хочу. Наверное, в мире нет человека, которому я бы мог полностью поддаться.

Наконец, мы встаём и идём в душ. Потом едим принесенную Спиритом пиццу и, в очередной раз, обсуждаем мой отъезд.

– Если что – пиши, – в десятитысячный раз говорит мне Спирит, – я всё брошу и приеду за тобой.