И, доказывая свою правоту, во время какого-то торжественного мероприятия на двадцать третье февраля (знаю я эти мероприятия), когда собралась толпа всяких там представителей и прочих серьёзных мудаков, в актовом зале их пижонской гимназии вместо то ли гимна, то ли ещё какой патриотической мелодии Спирит включил «Хорст Вессель» – то есть гимн Третьего рейха.

– Самое прикольное, ты прикинь, некоторые даже встали с таким серьёзным видом, ой, это была корка корочная! Пока до них дошло, что что-то не так, пока рванулись выключать! А там дисковод, кнопки, розетка – всё суперклеем залито и изолентой замотано! Короче, прослушали они и «Хорст Вессель», и даже кусок гитлеровской речи, пока кто-то шнур не перерезал.

Спирита выгнать хотели. Но учиться меньше полугода, поэтому он просто в школу не ходит!

– Прикольно, – одобрил я план. Надо же, какая оригинальная и тонкая идея! Я, помнится, подменил однажды на первое сентября кассету со всякими там «Учат в школе, учат в школе, учат в школе» на кассету с «Красной плесенью» и тоже залил клеем и замотал скотчем, правда, не посмотрел, что сзади шнур отсоединяется от самого магнитофона, так что праздник жизни закончился довольно быстро.

Вот же, а кучерявый, может, не такой уж и мудак.

– Ну так! Можно говорить что угодно, но это не я, это они фашисты.

– Да сволочи они все до единого, все эти хуесосы с понтами, которые на такие мероприятия прикатывают! Я всегда стараюсь что-нибудь к такому моменту подготовить. Потому что нех… нечего из себя тут изображать самых озабоченных. Всё остальное время им всем плевать. На всё. И на нас, и на женщин, и на Великую Победу, – я притянул Макса к себе, он положил голову мне на плечо.

Свет, весенний свет падал ему на лицо и казалось, оно само светилось.

Однажды давно, ещё в детстве, может, даже ещё до школы, я был в каком-то помещении. Не помню, что это было... Помню огромные залы, мраморные лестницы, зеркала, в которых я не сразу мог найти себя. Так вот, там была картина на стекле, потом я узнал, что это называется «витраж». На нём был изображён то ли ангел, то ли святой, то ли что-то в этом роде. Не по-нормальному, а так, как на иконах их рисуют. Что я точно помню – был конец зимы. И вдруг выглянуло солнце, которого не было несколько дней, и витраж засветился.

Я стоял и смотрел на эту узкую, не похожую на человека фигуру, и не мог отвести глаз. Что это было за место – точно не помню. Может, музей. Но вот этот свет… Макс был живым и тёплым, и совершенно реальным – я видел поры на его лице и микроскопические волоски, и маленько шелушащееся пятнышко зажившего прыщика на лбу, и всё равно, он светился, как витраж, и мне казалось, он достался мне по ошибке.

И, в то же время, он был моим. Весь, целиком. А я, я – его.