Там сделал большую карьеру при демократической партии, стал каким-то функционером. Потом работал в Международном валютном фонде. И, видимо, так хорошо работал, что его послали надзирать за Россией. Так сказать, изнутри.

— Долю шадринских передашь вот ему, — Гирш колодой карт показал на довольного Березовского. Тот мерзко улыбнулся мне и произнес:

— Сработаемся вместе, Сергей Дмитриевич?

И стоило воевать с шадринскими, чтобы поменять шило на мыло?

— Несомненно, Борис Абрамыч, несомненно, — натянул я любезную маску на свою не слишком радостную физиономию.

— А ты ведь тоже любишь суши, Абрамыч! — засмеялся Аратунян. — А то смотри, до чего японская кухня людей доводит.

— Это они с соусами перемудрили, — хохотнул Смолевич. — Ядерные соусы у них какие-то. Ты теперь, Боря, тоже поаккуратней будь…

Любители покера заулыбались, а вот лицо Березовского окаменело. Не понравилась ему шутка, и он бросил на меня задумчивый взгляд. И почему люди такие недоверчивые? Не понимаю! Меня ведь даже из милиции отпустили!

Ах да! Милиция! У меня на завтра намечена кое-какая встреча с товарищем из министерства. Очень нужно вытащить одного человечка, иначе его просто убьют…

* * *"

"Профессор стоял в ряду таких же зэка, как и он сам. Ни возраст, ни статус сегодня не прокатили. Вытащили из барака и поставили в строй, держа в телогрейке на ледяном ветру. Они торчали здесь уже час. Кажется, и до них докатилось новшество освобожденной от пут коммунизма России. На плацу, взрыкивая моторами, выстроились в ряд тентованные машины, и из них посыпались горохом крепкие парни с дубинками. Он уже слышал об этом. Тюремный спецназ, лютое зверье, на кровь натаскивают, попутно решая множество застарелых проблем. И первая из них — власть воров на конкретно взятой зоне. Профессор гадал, что же им сегодня предстоит: просто профилактическая взбучка, взбучка с парой забитых напоказ бедолаг, или будут брать в жесткий оборот. Старый вор видел многое в жизни, но такого раньше не случалось. Жестока была Советская власть, но не теряла берега никогда. Власть же демократическая пока была молода, и в своих действиях напоминала неразумного малыша, то и дело проверяющего пределы дозволенного.

Две сотни спецов встали напротив двух тысяч заключенных, мерно ударяя палками по щитам, и от этого звука дыбом встал короткий ежик Профессора. По строю прокатилась незримая волна ужаса. Он парализовал, лишал воли и, казалось, шептал вкрадчиво на ухо: подчинись, ляг на землю, закрой голову руками и молись. И тогда, может быть, достанется кому-то другому, но не тебе.

Нет! Он так делать не будет. И Профессор выпятил вперед тощую грудь.