Коллис тяжело выбрался в коридор, но в последний момент обернулся, спросил:

— Почему наши винтовки не выстрелили?

— Да, — махнула ручкой Нина Дмитриевна, — сущая мелочь, знаете ли, бойки у них подточили. Вот и пришли в негодность. Такая жалость! Они ведь больших денег стоят. И куда их теперь? Только выбросить…

Два матроса ловко подхватили Коллиса и повели по узкому коридору. Он шел, послушно переставляя ноги, и металлические подковки добротных зашнурованных ботинок глухо стукали. Нина Дмитриевна, проводив его долгим, внимательным взглядом, вернулась в свою каюту и встала, прислонившись к стене, безвольно опустив ручки, словно отдыхала после тяжелой работы. Но отдыхала недолго. Дверь открылась, и в каюту, ступая мелкими, частыми шажочками, вошел Бориска. Его толстые губы расползались в улыбке, но маленькие глазки смотрели холодно и настороженно.

— Здравствуйте, Борис Акимович, — преобразилась Нина Дмитриевна и широко раскинула пухлые ручки, словно желала заключить горбатого старого мужика в нежные объятия, — проходите, присаживайтесь, где вам удобно.

— Вот даже как, по отчеству меня величаете, — губы Бориски расползлись еще шире, — и откуда же вы про отчество мое сведали? Человечишка я махонький, не знатный, до седых волос дожил, а все Бориска, да Бориска… А вы — Борис Акимович! Прямо сердце от такой уважительности тает."

"— Как же мне вас не уважать, Борис Акимович! Все-таки монашеский сан принимали в свое время, и такое имя красивое у вас имелось — Гедеон. Помните? Правда, расстригли после — ну, всякое бывает! Зато, когда без рясы остались, столь много совершить успели — просто диву даешься! Но про свои дела, Борис Акимович, вы лучше меня знаете, пересказывать не буду. Вижу, что человек вы умный, а еще вижу, что жить желаете. Поэтому надеюсь, что мы полюбовно договоримся.

— И о чем же договариваться будем, милая барышня?

— Да о сущих пустяках, Борис Акимович! Пароход вы захватили, поднялись до прохода через Кедровый кряж, доставили оружие и иностранцев в целости и сохранности. И что дальше стали делать?

Бориска перестал улыбаться, его толстые губы подобрались, в настороженных глазах засветился злобный огонек, но голос остался прежним — негромким и слащавым:

— А вы к каким делам любопытство имеете, барышня? Ко всем сразу?

— Не придуривайтесь, Борис Акимович. Кто должен сообщить Цезарю, что пароход захвачен? Иностранцев собирались вести за Кедровый кряж? Для какой надобности оружие? Воевать пожелали? Еще и на победу, наверное, надеялись, а, Борис Акимович?

— Это уж как Господь бы дозволил, барышня. А вот не дозволил. Рухнула наша мечта-желание. Да только раньше смерти помирать не годится. Глядишь, дело и повернулось иным боком — в жизни всякое случается. Подожду я, барышня, подожду.