И лишь после этого, налегке, одолел оставшиеся сажени тропы, а затем, размахивая пустыми руками, двинулся навстречу людям, которые быстрым шагом поднимались от деревни. Ясно было, что исход тропы староверы теперь караулят и проскочить незаметно здесь может разве что ящерица. Едва лишь уселись на козырьке, Данила сразу разглядел, что за кривым уступом, совсем недалеко, сторожит каждое их шевеленье невидимый человек, обнаруживая себя лишь тенью ружейного ствола.

Вниз, под уклон, можно было сбежать одним махом, но Данила себя сдерживал и шел размеренным, неторопким шагом, показывая всем своим видом, что он не прячется и не торопится. Когда между ним и людьми, поднимавшимися от деревни, осталось с десяток шагов, Данила остановился и низко, в пояс, поклонился. Медленно выпрямился, безбоязненно взглянул на мужиков, сказал:

— Доброго вам здоровья, люди добрые. Не берите в опаску, мы с миром пришли."

"На поклон его и на приветствие никто не отозвался. Стояли перед ним шесть человек, все с ружьями, глядели недобро и молчали.

— Не откажите в просьбе, — продолжил Данила, стараясь не сбиться с уверенного тона, — проведите к Мирону, есть у меня надобность побеседовать.

— Неужель запамятовал, что сказано было? — отозвался один из мужиков. — Сказано тебе было так: дорогу сюда забыть и больше не появляться. А ты появился и чужих людей с собой притащил. Зачем?

— А вот проведете меня к Мирону, я ему все расскажу, до донышка. Для вашего блага я сюда пробирался.

Староверы переглянулись, и тот, который заговорил первым, коротко обронил:

— Ступай вперед.

Данила пошел. Старовер — следом за ним. Остальные остались на месте, наблюдали за казаками, не спуская с них глаз. Но казаки под началом Прокопова, как и договорились заранее, сидели и лежали, не шелохнувшись, словно уснули, пригретые жарким солнышком.

И вот — та же самая изба, где разговаривали Данила и Мирон еще недавно. Те же самые черные от старости книги на полке и тот же самый невыветриваемый особый запах. Мирон сидел на широкой лавке, упираясь в нее обеими руками, глядел исподлобья. Данила встал у порога, снова поклонился — низко, в пояс. Ни одного звука не проронил — молча. Не знал он и угадать не мог, что может произойти, и потому молчал, чтобы не оборвать нечаянным и ненужным словом слабую ниточку надежды, что Мирон его выслушает и согласится помочь.

Глухая тишина царила в избе — словно здесь покойник лежал. И только скользила беззвучно белая пушинка по широким половицам, переворачивалась, замирала неподвижно и снова продолжала свой путь, пересекая избу из угла в угол.