И ни единого слова пока не скажу. Хоть на ленточки меня режь, я терпеть умею. Все, закончили разговор.

Бориска поджал губы, всем своим видом показывая, что больше он рот не откроет.

— Воля ваша, Борис Акимович. Теперь вам даже и каторга роскошь, в петле будете болтаться. Слышите меня?

Бориска, не отзываясь, упорно молчал. Нина Дмитриевна, так же, как и Коллису, сама открыла ему дверь каюты и так же внимательно и долго смотрела вслед.

«Основа», между тем, тревожа своим ходом темную воду, упрямо поднималась вверх по течению. Дедюхин почти не уходил с мостика, сам стоял за штурвалом и почти не строжился на команду: теперь никого не требовалось подгонять: после случившегося все сами понимали, что дело происходит нешуточное и рот разевать не следует — дорого обойдется.

Нина Дмитриевна поднялась на мостик, встала рядом с капитаном и, прикрыв глаза от солнечного света ладошкой, смотрела вперед, словно хотела увидеть и разгадать — что там ожидает, за очередным изгибом Талой? На лице ее, обычно улыбчивом и сияющем, лежала серая тень тревоги.

21

Деревня староверов открылась неожиданно — лежала, как на ладони, на краю цветущей долины, и радовала глаз своими ладными, крепкими домами и островерхими крышами. На лугу, недалеко от горной речки, паслись коровы; сверху они казались совсем маленькими, похожими на пестрых букашек. Тишиной и миром, благополучием неторопливой жизни незримо веяло от всей этой картины, осиянной ярким полуденным солнцем. Прокопов остановился и залюбовался, затем присел на плоский камень и восхитился:

— Благодать-то какая! Век бы тут жил!

Данила, переводя дух, сел рядом с ним на камень, здесь же, прямо на землю, попадали казаки, все еще не отошедшие от страха, пережитого ими на узкой тропе. У иных до сих пор тряслись руки, а глаза были ошалелыми — словно не верили до конца служивые, что остались живыми.

Вышли они на козырек, которым тропа еще не завершалась — дальше она тянулась саженей на тридцать, но уже не такая опасная: можно было идти спиной к обрыву, придерживаясь за каменные выступы.

Высоко в небе, уронив на серые камни летучую тень, кружил горный орел, нарезая невидимые круги, иногда опускался вниз, словно желал рассмотреть чужих людей, которые пожаловали неожиданно в его владения.

— А это, кажется, по нашу душу, — негромко выговорил Прокопов и прищурился, старательно вглядываясь в сторону деревни.

— Да за нами давно смотрят, — отозвался Данила, — и на мушку уже взяли. Ты не оглядывайся, я вижу. Ладно, пошел.

Данила поднялся, снял с себя ружье, патронташ, расстегнул ремень, на котором висел в самодельном чехле нож, и тоже положил его на камень.