— Ясно, — сказал Захар Евграфович и поднялся с лавки, прекрасно понимая, что ничего не ясно — наоборот, все еще темнее и непонятней запуталось.

Сидели они с Егоркой на крыльце избы Митрофановны, на ярком солнышке, которое, поднявшись в зенит, светило уже не по-весеннему, а по-летнему — блескуче и жарко. Успенка, облитая этим искрящимся светом, лежала, словно умытая после долгой зимы — веселая и нарядная. Где-то слышались громкие бабьи голоса, в пригонах мычали коровы, требуя, чтобы их выпустили на волю, и даже собаки в этот день лаяли по-особому — не сердито, а добродушно и звонко.

В воздухе явственно пахло оттаявшим навозом и сеном.

Захар Евграфович спустился с крыльца, прошелся по ограде, разминая ноги, и хотел уже возвращаться в избу, где ждал обед, приготовленный расторопной Митрофановной, как вдруг увидел, что к калитке идет какой-то человек. Странно идет, неуверенно — сделает несколько шагов, остановится, качнется из стороны в сторону, словно пьяный, и дальше бредет, медленно переставляя ноги. Вот он подошел ближе, и Захар Евграфович, вглядевшись, безмолвно ахнул: по улице, целясь к избе Митрофановны, шел Данила Шайдуров.

На лице его, исхудавшем до неузнаваемости, почти полубезумно светились широко раскрытые глаза. Он добрел до калитки, облокотился на нее, тяжело, со всхлипом отдыхиваясь, медленно стащил с себя заплечный мешок с веревочными лямками, обессиленно уронил его под ноги.

— Данила! Ты?! — кинулся к нему Захар Евграфович.

Он поднял на него глаза, долго смотрел, словно не узнавая, и лишь после молчания хрипло отозвался:

— Я, Захар Евграфыч… Вот, добрался… Помоги в избу войти, сил нету…

Захар Евграфович, выскочив за калитку, подхватил его, на помощь подбежал Егорка, но Данила вскинул руку, отпихивая его, сквозь зубы задышливо выговорил:

— А тебя, гнус, убить мало…

— Меня? За что? — опешил Егорка.

 — Я тебе где дорогу перебежал?

— Веди, Захар Евграфыч, — не отвечая Егорке, снова попросил Данила, — веди, а то упаду… Анна где?

— Я позову, я быстренько, — с готовностью отозвался Егорка и бегом припустил по улице в сторону клочихинского дома.

— Захар Евграфыч, не упускай его, — Данила кивнул вслед Егорке, — от него вся беда, от гаденыша каторжанского…

— Разберемся, давай, давай…

Митрофановна обмерла, когда на пороге появился Данила, но скоро опамятовалась и кинулась его раздевать.

Увидев на груди повязку с кровяным пятном, заохала, бросилась искать свою лекарскую кошелку, но Данила остановил ее:

— Митрофановна, не мельтеси, дай я передохну, уснуть хочу…

Он закрыл глаза и задышал спокойней, а скоро и впрямь уснул, закинув голову на подушке и уставив вверх густо отросшую, давно не стриженную бороду. Лежал не шевелясь, даже дыхания не было слышно, словно отошел в иной мир.