Лишь после этого поднялся на ступеньки крыльца, чтобы быть вровень с Захаром Евграфовичем, заговорил, как всегда, обстоятельно и неторопливо:

— Печи вчера топили. Хорошо греют, жарко. Когда работу принимать будем? Можно седни ехать. Добрый двор получился, крепкий, а простору — хоть на телеге завихяривай.

— Может, тебе недосуг сегодня, Артемий Семеныч? — спросил Захар Евграфович. — дома важные дела имеются…

Артемий Семенович вздернул головой, словно норовистый конь в хомуте, отрезал:

— Без меня управятся. Есть кому сопли подтереть.

Никак не мог до конца смириться гордый Клочихин с тем обстоятельством, что придется ему под крышу своего дома принимать на житье Данилу, который дочь его убегом из семьи увел.

Топорщилась суровая натура. Захар Евграфович, все это прекрасно понимая, едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Заторопился:

— Тогда поехали.

Постоялый двор, срубленный из крупных и ровных бревен, под высокой двускатной крышей, смотрелся красавцем. Крепко и прочно осев на бугре, он будто венчал окружающую местность, оживляя ее своим удалым и веселым видом. Прошли по комнатам, оглядели отдельно построенную конюшню, сараи, погрели руки у не остывших еще печей, и Захар Евграфович, не скрывая своего довольства, сказал, показывая на пустовавшую поляну перед двором, как о деле решенном:

— А вот здесь Данила пусть себе дом ставит.

Чего вам под одной крышей тесниться? Да и догляд во всякое время будет иметься. Как мыслишь, Артемий Семеныч? Я своего слова назад не беру — Данилу назначу постоялым двором управлять.

— Хозяин решает. Мне что… Мое дело десятое… Завтра баб пришлю, чтоб полы тут вымыли, подмазали, покрасили, ну и все, я свое дело закончил.

— Благодарствую, Артемий Семеныч, хорошо закончил.

— А я по-иному не приучен.

На этом и завершился их короткий разговор. В Успенку возвращались молча, каждый наедине со своими мыслями.

Артемий Семенович, не показывая вида, думал о том, что сладилось все — лучше не надо. Коли уж так судьбе угодно, что в зятьях у него Данила оказался, пускай живет на отшибе, не надо будет каждый день на его рожу любоваться, а по праздникам в гости съездить — уж как-нибудь перетерпится.

Захар Евграфович тоже думал о Даниле, но совсем по другому поводу.

Что значили его слова о Егорке? Что он хотел сказать, ругаясь, что все беды из-за каторжанца? Чтобы понапрасну не терзаться, Захар Евграфович решил набраться терпения.

И правильно сделал. На следующий день, под вечер, в избу к Митрофановне пришел Данила. Старухи дома не было, чужих ушей не имелось, и они втроем: Данила, Егорка и Захар Евграфович — уселись за столом, закрыв перед этим двери на щеколду, чтобы уж никто не мог помешать или подслушать.