— Илва, — повторил он и снова икнул. — Почему ты в моем доме?

— Теперь это мой дом, — возразила я и на всякий случай отступила назад.

— Врешь, бабья твоя душа! — рявкнул Тур и саданул по лежанке кулачищем. — Это мой дом! И всегда был мой! Где моя мать? Говори!

— Умерла.

Мгновение он сидел, потрясенный, а потом уронил лохматую голову на руки и затрясся в рыданиях. Духи лесные, ведь он уже спрашивал об этом Ираха, неужели спьяну все забыл?

— Пожалуйста, — тихо попросила я, дождавшись, пока его рыдания превратятся в редкие всхлипы, — уходи отсюда.

— Убирайся вон! — заорал он, вновь поднимая перекошенное от злости мокрое лицо и глядя на меня бешеными глазами. — Вон, воровка!

В страхе я отпрянула к изножью своей лежанки, но изба Ульвы была не столь уж просторной — между нами все еще было совсем небольшое расстояние. Тур, похоже, совсем обезумел: стащив с ноги грязный сапог, запустил им в меня. Я увернулась, сапог ударился о стену, где сушились травы, и плюхнулся прямо в бочку с водой, обрызгав мне платье.

— Тряси твою душу! — пьяный Тур не унимался и, громко рыча, уже стаскивал с себя второй сапог. — Проваливай из моего дома!

Я не стала дожидаться грядущей расправы, метнулась к выходу, подхватила висящую у порога овчинку вместе с платком, сунула ноги в валенки и юркнула во двор.

Второй сапог ударился в уже затворенную дверь.

Всхлипнув, я растерянно оглядела двор. В крытом стойле, где раньше у нас жила корова, бил хвостом стреноженный конь, укрытый длинной попоной. Завидев меня, животное злобно фыркнуло — да уж, зверюга под стать хозяину… Чтобы не видеть ни единого напоминания о своей горькой участи, я подняла лицо вверх. Ночь стояла ясная: звезды россыпью усеивали черный бархат неба, яркая луна заманчивым кусочком сыра висела среди них. Ночной морозец мгновенно вонзил в меня острые иглы, и я поспешно натянула поверх платья телогрейку из овечьей шкуры. Что же делать теперь? Меня выгнали из дома, ночью, в мороз… И хотя дом этот стал моим лишь после смерти Ульвы, и, положа руку на сердце, ее сын имел на него все права, мне было горько и обидно."

"Утерев рукавом выступившие слезы, я посмотрела на запертый сарай. Ну не ночевать же, стоя на улице, в самом деле? Сарай я хорошо утеплила соломой еще в начале осени, чтобы мои курочки не мерзли зимой. А значит, внутри я не должна околеть от холода.

Рано же поутру побегу к Ираху со своей бедой — авось не откажет в помощи, как и обещал.

Сонные куры встревоженно закудахтали, когда я непрошеной гостьей вломилась к ним посреди ночи. Конечно же, внутри царила темень. Я на ощупь сгребла в угол побольше соломы, плотнее закутала голову и плечи теплым платком и свернулась клубочком поверх нехитрого ложа.

Меня душили рыдания.