— Это кто по флотским меркам? — уточнил я, чтобы понимать с кем говорю."

"— Капрал первого класса, кажется, — неуверенно ответил парень, — насчёт Клима Евгеньевича не знаю, поступил сигнал.

— Знаю, — кивнул я и, опёршись локтями о стойку, посмотрел на улицу.

За стеклянными дверями царил глубокий вечер. Свет от фонарей прорезал тьму, освещал ближайшие сугробы и парковку. Подсвечивал силуэты деревьев, превращая их в великанов, что махали своими корявыми лапами.

Как-то незаметно стало грустно. Защемила пустота на душе. Что я здесь делаю? Нет, понятно, конечно, приказ. Вернее, просьба. Но на кой-это мне всё?

Вдруг я осознал, что не за Климом пошёл сюда, а просто захотел сбежать из банкетного зала. И не только из зала, из столицы тоже сбежать хочу. Домой хочу. Надоели все эти игры, хочу к Лире и Вареньке.

Обнять их. Прижать к себе. Вдохнуть аромат любимой, зарывшись лицом в её волосы. Поцеловать шейку, губки. А потом просто обнять и стоять над кроваткой Варюши. Смотреть, как она спит, подёргивая ножкой и морща личико.

А как она ручки тянет, когда просыпается? Я улыбнулся, вспомнив требовательный взгляд и решительное гу-гу. А хватка какая? Протянешь палец, и его сжимают тиски. Казалось бы, всего год с небольшим доченьке, а силы, как у юного тигродава.

Я закрыл глаза и вспоминал смех Вареньки. По-детски тонкий, но уже звонкий, полный задора. Вскарабкается доченька на кровать. Проползёт, преодолеет все препятствия. Ухватится ручкой за волосы, ткнёт пальчиком в ноздрю, а то и в глаз, и зальётся радостью прямо в ухо.

Приобнимешь её, а она трясётся вся от смеха. Глазки то закрыты, то светятся хитринкой. Ткнётся лобиком в шею, и тут же попытается вылезти из объятий. Попятится назад. Потянет за волосы сильнее, пытаясь вытащить себя. Схватит другой ручкой за нос, или за ухо. А то и вовсе хлопнет двоечку ладошкой.

И, вроде, больно это всё. Лежу, получаю, но такой счастливый! На лиру гляну. Лежит рядом, смотрит на нас, а глаза большие-большие, блестят росой, как молодой лес после дождя. И я понимаю — она тоже счастлива. Без слов понимаю, да и не передать ими нашего счастья. Его никак нельзя передать, потому что оно везде. Укутывает нас как одеяло ночью, как туман весенним утром. Как воздух всю планету круглый год. Да, воздух. Счастье — воздух. Им и надо дышать.

— Надо поговорить, — сухой, недовольный голос вырвал меня из чудесных воспоминаний.

Открыл глаза, и Вяземский старший вздрогнул. Отшагнул назад. Лицо его исказилось от испуга, а затем от злости. Ноздри слегка раздулись, губы плотно сомкнулись, а в глазах засверкал гнев.

— Ну, — прохрипел я, ощущая ярость в груди. Мне так хорошо было, а тут он лезет!

— Не здесь, — процедил Вяземский, бросив взгляд на двери в банкетный зал.