Каждый вечер соседи, подглядывающие из-за занавесок, видели, как эти двое выходят из своих домов и идут в одном направлении, правда пока не вместе, ибо это было бы сочтено бесстыдством. Как только молодые люди скрывались из виду, то тут же сближались, брались за руки и гуляли по полям среди созревающей пшеницы или останавливались у перелаза и шептались, целовались и миловались, пока не сгущались сумерки и девушке не приходило время возвращаться домой, ведь порядочная особа не должна показываться на улице после десяти часов. Это блаженство длилось всего четырнадцать вечеров, а все остальные вечера в году были одинокими, и это в течение не одного, а шести, семи, даже восьми лет.

Бедные влюбленные!

Хозяйки обычно говорили – а те счастливицы, которые до сих пор держат служанок, наверное, говорят до сих пор, – что в течение первых нескольких дней после возвращения к своим обязанностям девушки бывали угрюмы и рассеянны. Без сомнения, так оно и было, ведь все их помыслы, вероятно, были о дорогих близких, оставшихся дома, и до новой встречи должно было пройти еще много долгих, бесконечно одиноких месяцев.

Это время проявить немного терпения и каплю человеческого сочувствия, чтобы помочь девушке привыкнуть, и если это терпение и сочувствие проявляют, как до сих пор бывает во многих домах, несмотря на газетные измышления, то юная душа скоро переключится с воспоминаний о былом на мечты о будущем."

"Деревенские дети подобных милований почти не видели. Попытайся они выслеживать влюбленных или подглядывать за ними, парень пригрозил бы «оборвать им все уши»; но если ребятишкам становилось любопытно посмотреть на подобные вещи, в деревне всегда имелась одна подходящая пара.

Это были давно помолвленные Хрипун и Бесс, которые в то время гуляли друг с другом уже десять – двенадцать лет, и до свадьбы им оставалось еще пять или шесть. Бесси, которой тогда было около сорока, считалась недостаточно крепкой, чтобы идти в услужение, и жила дома, ведя хозяйство вместо матери – последней из кружевниц. Хрипун, батрачивший на ферме, был огромный увалень, способный с легкостью поднять мешок пшеницы; правда, считалось, что «котелок у него плохо варит». Он жил в соседней деревне и приходил каждое воскресенье.

Мать Бесси день-деньской просиживала у окна над кружевным валиком; но ее заработки, должно быть, были невелики, ибо, хотя ее муж получал жалованье наравне с многодетными отцами, а у них была только одна Бесс, они ужасно бедствовали. Рассказывали, что, когда мать и дочь поджаривали на обед тонкий ломтик бекона, они ели его по очереди, ежедневно чередуясь; второй доставался лишь хлеб, обмакнутый в жир.