Гости вовсю горланили песни. Смех и перебранки разлетались над полем, как птичий клекот.

-Красиво, да? — явно обращаясь к Яде, довольно протянул Тимофей.

Я особым ценителем прекрасного не значился, ко мне с такими вопросами ходить — дело гиблое. Вот клинок — это да, красивый, даже в огнестрельном оружии есть своя, особенная, красота. Бабы иногда бывают. А зарево красивое только когда селенье все полыхает и крики горящих в нем заживо ласкают слух.

“И еще я после этого чудовище и тварь”, — цокнуло в голове обиженным тоном чужеродных мыслей.

— А если я не хочу к озеру?

Смелая девка, ничего не скажешь. Или дурная просто и не чует, от кого опасностью веет.

— Так я и не спрашивал, — вопреки насмешливому тону, не шутил. — Спасаю тебя от гнева начальства, знаешь ли. Чтоб не пришиб в агонии.

Тим заржал, закивав болванчиком:

-А что? Правду говорит, наш доберман он такой!

""Так вот, кто у нас доберман. Уж не пигалица ли навешала ярлыков? Стало вдруг интересно, кто у нас я?""

— Мне ты тоже погоняло уже придумала? — улыбка получилась даже беззлобной. Раздражающее до красной пелены перед глазами прозвище у меня уже имелось и вряд ли девчонка окажется достаточно изобретательной, чтобы переплюнуть Кира.

Она неуверенно повела плечами:

— Не думаю, что сейчас подходящее время и место для придумывания милых прозвищ.

— Ну, если «доберман» — это мило, то боюсь представит, как ты его называешь в гневе.

— Никак не называю, — буркнула она, поёжившись.

«Правильно, лучше не выдавать все секреты»"

"Мы вышли на пологий берег, на котором, вдоль реки разожгли каскад из костров.

В центре, собранный из разномастного хвороста, высился костер-матка — прообраз мирового дерева.

Высоченное бревно с прибитым к нему колесом — символом круговорота всего в мире, казалось, подпирает тяжелое сине-фиолетовое покрывало ночного неба.

Толпа расступилась, пропуская меня. Усмехнувшись, выпустил руку Ядвиги, подхватил пару хворостинок из самого основания, несколько раз ударил ими друг о друга под улюлюканье зевак, ожидавших купальского чуда. Огонь для этого костра всегда брали только живой — добытый по-старинке, без спичек и прочей новомодной белиберды. Чуть разомкнув губы, дыхнул на сцепленные прутики. Тёр я их только для вида, конечно, огонь пришел послушным зверьком, пополз вдоль брошенной на груду хвороста ветки, лизнул одну, вторую, будто пробуя, хорош ли вкус, а потом накинулся, оголодавшим путником, затрещав, глотал одну ветку за другой под восторженное подбадривание толпы.

Отсвет пламени подкрасил цветные волосы кощеевой стажерки в еще более необычный оттенок.

«Интересно, а свои какие?»

Ну что за дурная привычка уродовать себя? Красивая ведь девка, нет же: намалевалась, наколок понабила. Испачкалась, глупая.