Память бунтует, подбрасывая картинки, как мать привела этого подонка впервые, на правах будущего мужа и хозяина дома. Просила называть его Пётр Олегович, уважительно. А он… ему всего двадцать четыре было, сосунок, но понты колотил, словно узнал что-то в этой жизни, другим недоступное. Козлина. Обкомовский сынок, представитель золотой молодёжи и хваткий малый, который не гнушался ничем, лишь бы жрать чёрную икру столовыми ложками. И когда рухнула большая страна, этот утырок первым ломанулся в сладкие дали коммерции, от чего ходил гоголем, будто весь город у него под каблуком. Хозяин жизни, твою мать.

До сих пор его уродское имя кислотой выжигает горло, прожигает в сердце дыру.

Ева смотрит на зажатую в моих пальцах визитку, щурится, пытаясь прочесть надпись, и вдруг бледнеет.

— Роджер, я поняла! — восклицает, и тень догадки мелькает в глазах. — Это он, да? Урод? До меня только что дошло!

Умная девочка.

Киваю, потому что говорить мешает лютая ярость. Одно желание: сорваться сейчас в ночь и найти Малахеева. Где-то на задворках сознания бьётся мысль, что кончится это всё плохо, но бороться с потоками злобы, что гнилым морем разливаются внутри, почти невозможно.

— И он, и его сынок мне сразу не понравились, — говорит и морщится, словно что-то скисшее съела. — Сто раз пожалела, что поехала с ними.

— Надо было на такси.

— Надо было, согласна, — пожимает плечами и смотрит на меня с тревогой, чувствуя, наверное, в каком я сейчас состоянии, — но уж ничего не изменишь.

Молчим слишком долго, чтобы это считалось нормальным, но я, кажется, выпотрошен вспышкой ненависти и воспоминаниями до дна. Ева снова чувствует, что именно мне нужно в этот момент, не мешает топить внутренних демонов, возвращая себе контроль над эмоциями.

Ощущаю, как постепенно сердце замедляет бешеный ритм, а злость слегка утихает. Визитка обжигает ладонь, но я прячу её в задний карман штанов. Потом подумаю, что с ней делать, на свежую голову."

"— Роджер, я прошу тебя, успокойся. — Ева делает шаг в мою сторону и дотрагивается до шеи в том месте, где под татуировками клокочет и бьётся в тонкой вене кровь. — Мне больно тебя таким видеть, я боюсь за тебя.

— За меня или меня?

— Дурак, — бурчит и приникает ко мне всем телом. Кладёт голову на мою грудь и молчит. — Я не умею тебя бояться.

Дверь за нашими спинами распахивается и входит бледный и уставший Фельдшер, а до меня только доходит, что так долго нас никто не беспокоил. Секунду смотрим друг другу в глаза, а наш доктор наконец отрицательно машет головой. Хоть одна хорошая новость за сегодня.

— Я вызвал надёжную бригаду, — говорит Фельдшер, так и стоя в дверях. — Повезём в больницу, оформим как жертву ДТП.

— Выживет?

Сейчас меня мало беспокоит здоровье пострадавшего, но дохляк на треках мне не нужен.