Женя лежал, бледный и уставший, опутанный проводами, с воткнутой в вену иглой капельницы, а лекарство мерно капало, отсчитывая мгновения.

— Арманд, у нас не так много времени, я хочу тебе кое-что сказать.

Откашлялся, а я незаметно сжал кулаки, чтобы отвлечься от сосущей пустоты внутри.

— Сынок, я скоро умру. — Взмах руки, пресекающий любые возражения. Как часто я видел этот жест за прошедшие годы, и всегда он действовал на людей безотказно. — Это жизнь и она рано или поздно заканчивается.

Я молчал, пытаясь не сорваться, потому что вся эта философская хрень хороша для сопливых мелодрам. Да, я злился, но не на Женю, а на того, кто снова решил отнять у меня кого-то близкого.

К потерям невозможно привыкнуть, можно лишь делать вид, что научился справляться.

— Я давно уже написал завещание, — продолжал тем временем Женя. — Это важно, потому слушай внимательно. И я отписал всё, что у меня есть, тебе.

— Да ну? — не удержался я, потому что совершенно не ожидал подобного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Именно, — слабо кивнул Дмитриевский, улыбаясь. — Сам знаешь, кроме тебя, у меня и нет никого.

— А Снежана?

В ответ лишь молчание, но всё-таки Женя ответил:

— У неё есть всё, что ей нужно. — Слова прозвучали зло, и на миг вернулся тот резкий и напористый Евгений Дмитриевский, который стремительно растворялся в тумане болезни. Я потёр ладонью шею, а кожа была горячей на ощупь, точно у меня температура подскочила. — Думаешь, я не знал, что она налево смотрит? Знал, конечно, но…

— Любил её?

— Да. Представляешь?

Странно было слышать от Дмитриевского хоть что-то подобное. Он ведь всегда был несгибаемым и женщин держал рядом только ради красоты, как необходимый аксессуар. Чтобы на бесконечных встречах и приёмах было с кем показаться. А тут, ты гляди…

— Ты всегда был умным мальчиком, — горько усмехнулся Женя, глядя на меня. — И на такого, как я, найдётся своя Снежана.

Я молчал, потому что не хотел портить и без того тягостный момент лишними словами. Но и наследство мне было не нужно, свои деньги девать некуда.

— Арманд, ты ведь мне как сын. Нет, ты больше, чем мой ребёнок, которого мне так и не суждено было иметь. Ты мой друг, моя правая рука, человек, воспитанный мной и впитавший самое лучшее. Я всегда мог на тебя положиться. — Я видел, с каким трудом давались Жене эти слова, но он всегда был упорным, хоть голос с каждой секундой звучал всё тише. — Не отказывайся, не будь глупцом. Потом можешь всё продать, раздарить, но дай мне умереть счастливым, зная, что я сделал для тебя всё, что мог.

Я не знал, что сказать.