Восхищенный Пашкевич смотрел не отрываясь на поле боя, не замечая, как он от избытка чувств стиснул пальцами мой локоть.

– Я всегда верил в нашу победу, всегда! – заверял он нас. – Наша техника самая лучшая, наши бойцы самые смелые и умелые на всем свете. Никогда никто нас не победит!

– Согласен, – ответил я, – но сейчас нам лучше убраться отсюда. Вдруг немцы зачем-то в этот лес пожалуют.

– Уходить? – удивился музыкант. – Но почему? Там же наши, там наши танки! Там свои!

– Танки уже ушли, – терпеливо стал объяснять Сосновский. – Этот бой – результат танкового рейда по немецким тылам. Он нужен для получения сведений о противнике и нанесения ему урона при первой же возможности. Они ушли назад, к нашим. Нам их не догнать.

И снова мы шли по лесу, озираясь по сторонам и прислушиваясь к лесным звукам. Я снова шел первым, и сразу присел на одно колено, и приготовился стрелять, как только в прогал между деревьями увидел колесо телеги. Мои спутники остановились и тоже скрылись за деревьями. Сосновский подобрался ко мне, и я указал ему на телегу. Он кивнул, шепотом приказал Пашкевичу не шевелиться и даже не дышать.

– Если немцы и их немного, то это шанс разжиться провизией, – тихо сказал он. – Да и оружием тоже. Только надо действовать тихо, без стрельбы.

– Мне кажется, что телега брошена кем-то, – ответил я. – Распряжена. Людей не слышно и не видно. Костер никто не жжет. Пошли посмотрим, а там уж будем действовать по обстоятельствам!

Мы осторожно двинулись в сторону телеги в глубине леса и быстро нашли ее след на траве. Значит, она здесь была совсем недавно. Не больше суток. Сосновский шел метрах в двадцати левее меня. Я старался не выпускать из поля зрения и телегу, и Михаила. Но когда я добрался до края небольшой поляны, то увидел, как Сосновский выпрямился, стоя за деревом, и заулыбался. На корточках я добрался до густого кустарника, чуть раздвинул его ветки и теперь увидел, что на поваленном стволе дерева сидит девушка. Телега стояла на краю поляны. И рядом с телегой лежала лошадь. Мертвая, как я сразу понял. Ее не распрягли, а просто обрезали постромки. И никого, кроме этой девушки, тут не было, не было костра, не готовилась пища, никто не рубил дрова для костра. Тишина и только девушка, одинокая и убитая горем.

Появиться сейчас перед ней в немецком мундире было бы глупо. Я решительно снял немецкий китель, бросил его под куст и, повесив винтовку на плечо, вышел в одной нательной рубахе на поляну. Я успел заметить, что Сосновский угадал мои мысли и тоже снимает китель немецкого офицера.

– Ой! – вскрикнула девушка. – Вы кто? Не подходите, а то я закричу!

– Кричать в глухом лесу? – улыбнулся я и, подходя к телеге, прислонил к ней винтовку.