Сосновский остановился и предостерегающе поднял руку, и тут же Пашкевич оступился, шагнув в сторону, и провалился в трясину почти по пояс. Он издал короткий возглас и сразу испуганно замолчал, пытаясь выбраться на мелкое место. Сосновский выхватил пистолет и лег животом на болотную кочку. Я сделал то же самое за спиной Пашкевича, видя, как он испуганно таращится и поднимает над болотной жижей свой ценный груз. Он медленно погружался в грязную, покрытую зеленой ряской воду.

Немцы были где-то рядом. Мы слышали их голоса, смех. Кажется, их заедали комары, и они, не зная куда от них деваться, отмахивались ветками деревьев. Сколько их? Кажется, трое. Или больше. Они или ждут кого-то здесь, или к ним еще кто-то должен присоединиться. Какого черта они торчат на болоте в этой глухомани?

Я постарался приблизиться к Пашкевичу. Я подтягивался на болотных кочках, чувствуя, что мои ноги то и дело с чего-то соскальзывают там, под водой. Но я полз по кочкам. Они здесь были, здесь уже было больше твердой почвы. Сосновский посмотрел на меня бешеным взглядом, но промолчал. Я старался не шуметь, но упорно приближался к музыканту. Еще немного, и он смог протянуть руку.

Нет, он не протянул руку, чтобы ухватиться за меня или мой шест. Он протянул мне свои скрипки, почти бросил их мне, спасая инструменты. Вода доходила уже Пашкевичу до груди. Я помнил, что под слоем одеял скрипки были обмотаны еще и брезентом с какой-то влагозащитной пропиткой. Я положил сверток на относительно сухое место и протянул Пашкевичу конец своего шеста. Мы замерли, потому что в этот момент вдруг заработали мотоциклетные двигатели, потом звук моторов нескольких мотоциклов стал удаляться, и наконец наступила тишина. Мы выждали еще несколько минут и только потом стали вытаскивать незадачливого музыканта.

Вытащив Пашкевича на траву, я оставил его с Сосновским, а сам поспешил туда, откуда недавно слышались голоса немцев. Так и есть, следы колес мотоциклов. Они искали дорогу напрямик, но здесь лесная тропа кончалась, упираясь в болото, а потом шла вдоль него. Но для проезда транспорта она не годилась. Немцы, скорее всего, не вернутся. Они просто пытались разведать дорогу напрямик.

Выбрав полянку, защищенную с трех сторон кустарником и открытую солнцу, мы разделись, сняли сапоги и сушили вещи несколько часов. Можно было бы развести костер, но рисковать не хотелось. Достав остатки сухого пайка из немецкой машины и последнюю фляжку с чистой водой, мы немного поели. Пашкевич старательно перепеленал свои скрипки, убедившись, что они не пострадали от влаги.

– Еды больше нет, – констатировал Сосновский, ссыпая в рот крошки от галет. – К утру мы обессилим, а к следующему вечеру будем питаться травой и кузнечиками.