И вы будете по выходным ездить в парк и кормить рыбок в пруду, и глазеть, как голуби борются за брошенные им семечки. Ты будешь ждать его с работы и печь ему пироги, а он будет есть и нахваливать, что таких вкусных отродясь не едал. И тебя полюбит его мама. Действительно полюбит, а не станет терпеть из снисходительной жалости».

«Не смеши меня, — отзывался мозг. — Он переспит с тобой и поймет, что ты не представляешь собой ничего особенного. И даже если он впустит тебя в свою жизнь, то ненадолго, до тех пор, пока не настанет пора ему уезжать в его далекий, прекрасный, величественный Питер, в котором тебе не найдется места. Вернее, места тебе не будет в его питерской жизни, наполненной холеными красавицами, искренне считающими, что предназначение женщины вовсе не в том, чтобы печь пироги. И он уедет, а ты останешься в этих убитых стенах, в этом забытом богом городе, в котором особенно хорошо осознаешь, что все надежды на лучшую жизнь — тлен. И после того, как он уедет, жизнь твоя кончится. И на этот раз уже насовсем».

— Что ты там бормочешь себе под нос? — спросил Иван, отстающий от нее на пару ступенек. — Если ты разговариваешь со мной, то я тебя не слышу. И если ты пытаешься мне сообщить что-то типа «передумала, обстоятельства, давай останемся друзьями», то имей в виду — ничего у тебя не выйдет. Все, пришли. Тп-р-р-р.

Он сказал это так, как будто она была лошадь. Но почему-то прозвучало это не обидно, а, наоборот, весело. Лида даже рассмеялась и сказала вслух, что она — лошадь.

— Ты не лошадь. Ты зебра. В полосочку. Или нет, ты — жираф. Они такие же грациозные. Я страсть как люблю жирафов.

— И я, — обрадовалась Лида. — Меня когда в детстве в зоопарк родители возили, то сестре нужно было к слону сразу бежать, а мне к жирафу.

— Слушай, не заговаривай мне зубы, а? — жалобно попросил Иван, вталкивая ее в квартиру и захлопывая дверь. — Если хочешь, я тебя в Питере отведу посмотреть на жирафа. Могу даже в Африку свозить. Только сейчас помоги мне немножко, ладно?

— Как помочь? — растерялась Лида, судорожно соображая, что ей надо делать.

— А так, что не мешай. — Иван скинул куртку, содрал с ног ботинки, прижал Лиду к стене прихожей и прильнул к ее губам со всей горячностью, на которую был способен.

Она уже забыла, какие на вкус его губы. Или не забыла, а просто не успела запомнить с того одного, такого недолгого раза. Сейчас она пила его поцелуй, как живую родниковую воду. Пила и не могла напиться, так это было вкусно.

Эта живая вода смывала все ее печали, страхи и горести. Они теперь казались такими смешными, что и вспоминать не стоило. Его губы были с ней, в ней, повсюду. Они заставляли проснуться первобытный инстинкт, заложенный природой и изрядно позабытый Лидой за последнее время.