Пятнадцать лошадей, для которых потребовались два лошадиных вагона… Шесть фургонов — это две грузовые платформы… Одиннадцать мест в багажном вагоне… девятнадцать пассажирских билетов… Это, вне всякого сомнения, те, кого вы ищете. Все, и люди, и лошади, и багаж, следуют прямиком до Парижа. Это все, чем я могу вам помочь — с той минуты, как они погрузились на поезд, вышли из сферы моей компетенции.

— Прямиком в Париж…

— Да, именно.

— Париж… — грустно произнес Бестужев. — Да, Минна всегда мечтала там побывать… Я пущусь вдогонку…

— Вы можете даже их опередить, если воспользуетесь экспрессом, — подсказал господин Гейльборн.

 — Грузопассажирские поезда не особенно быстры, если вы купите билет на «Ориент-экспресс», отходящий сегодня вечером, вы и тогда их опередите в Париже."

"Бестужев рассыпался в сбивчивых, сумбурных благодарностях. Он и в самом деле рад был получить точные сведения, но мысли его были заняты совершенно другим: почему документ о столь рядовом клиенте, каким, несомненно, был цирк Лябурба, оказался на столе Гейльборна? Не мог же он заранее знать о визите соломенного вдовца, смешного и нелепого Фихте? Подобных клиентов в сфере деятельности Гейльборна за день проходят десятки, если не сотни.

Это должно иметь какое-то объяснение…

— Какое-то чудо… — пробормотал он, шумно, в наигранном волнении прихлебывая чай. — Я и не думал, что на железных дорогах столь строгая отчетность и оперативность… Вы мне помогли, нисколечко не рассуждая…

Господин Гейльборн уже убедился, что бедолага-посетитель совершенно не опасен и хлопот не доставит.

Он ответил благодушно, охотно:

— Ну, виной всему даже не оперативность… По совести признаться, это грустное совпадение. Три часа назад ко мне явилась в расстроенных чувствах молодая особа, иностранка, дама из Северо-Американских Соединенных Штатов. Бедняжка оказалась в затруднительнейшем положении: ее муж, увлекшись воздушной акробаткой из цирка Лябурба, неожиданно укатил вместе с ней… Дама в ужасной ситуации, места себе не находит…

Бестужев нисколечко не вышел из роли, лицо его по-прежнему оставалось скорбным, стыдливо смущенным.

Но про себя он энергично и пространно охарактеризовал эту молодую даму в тех словечках, какие употреблялись в чисто мужском обществе кавалерийских офицеров…

В такие совпадения он не верил нисколечко. По его глубокому убеждению, в Вене имелась одна-единственная молодая американка, способная выкинуть такой фортель. На несколько часов раньше него осуществившая ту же задумку.