– Блядь, я надеюсь, эту муть ты не для себя врубил, – стону, прикладывая запотевшую бутылку ко лбу. – Скажи, что сейчас выйдут стриптизерши.

Филя ржет и мотает гривой. Хрен поймешь – то ли это ответ, то ли просто судороги в такт гребаной музыки. Отворачиваясь, сосредотачиваю внимание на Чаре.

– Как ты? – встречает вопросом раньше, чем я сам успеваю что-то сказать.

Сходу приземляет. Нет, прибивает к полу реальностью.

– Нормально, – выдыхаю мрачно.

Я не размазня.

Я собран, сосредоточен, в меру спокоен.

Напоминаю себе все эти железобетонные факты. Повторяю несколько раз.

Блокирую все лишнее. Контролирую движения и дыхание. Только сердце заходится, как бешеная псина. Варя была права, над ним потерял управление. Научился с этим жить, и ладно. Пусть долбит. Пока ребра и плоть крепче, дальше груди не выскочит.

– Депеша для тебя есть, – негромко сообщает Чара. – Готов?

Вдох глубокий на весь объем легких. Полная заморозка чувств.

– Вали.

Полностью замираю."

"Чара предусмотрительно толкает мне стопку с каким-то пойлом и механическим тоном выдает:

– Варя велела передать, что любит тебя.

После такого, конечно же… Резко выдыхаю.

Вдыхаю. И намахиваю заботливо подсунутое бухло. Обжигая огнем, быстро парализует. Только ненадолго. Секунда, две, три… И разрывает. Все горит. Не уверен, что рожу беспристрастной держу. Да и похрен. Сейчас продышусь, и начнет заживать.

– Как она? – сипло выдаю и от безнадеги делаю глоток пива.

– А это, сказала, чтобы сам спрашивал.

Закусывая губы, почти улыбаюсь. Качаю головой. Прижимаю к губам кулак и замираю.

– А ты сам как?

Чара пожимает плечами.

– Наверное, в районе твоего.

– Настолько хреново? – удивляюсь я.

Артем кивает и тоже хватается за пиво.

За раз не меньше половины опрокидывает.

– Держись, – выдыхаю я.

– А ничего другого не остается.

Музыка становится громче. Отстраненно наблюдаю за тем, как Филя кружит какую-то девчонку, а Тоха прямо посреди гостиной, рядом с ними, раскладывает на столе свою нынешнюю, я бы сказал – получасовую, подругу. Кто-то отрубает верхний свет, остается только точечная подсветка и стробоскоп.

– Зря ты не захотел у нас оставаться. Мама расстроилась, – сообщает Чарушин, перекрикивая музыку.

– Я же объяснил. Мне у вас долго нельзя.

– Понял я… Просто оно, и правда, как-то одно на одно, – почти в ухо мне орет.

– Ну, а у Франкенштейна как? Круто, что он, услышав о твоей ситуации, вызвался…

– Да пошел он к черту, – выдаю без всякой злобы. – Такой же душный дома, как и в академии. Даже хуже. Но я, зашквар признаваться, привыкаю, – прерываюсь, чтобы хлебнуть пива. Хорошо, что темно – не видно мою красную рожу. – Знаешь, Курочкин временами умные вещи транслирует. Временами! Не всегда, конечно… – вздыхаю. – В общем, почти не задалбывает его бубнеж. Уживаемся.